«Библиотека «Кругозора»»

”ГОЛОДОМОР” ИЛИ КОГОТОК УВЯЗ: КАРТИНА ПЕРВАЯ

На сцене кабинет и приёмная секретаря обкома Верховцева. Освещена только та часть сцены, где приёмная. В приёмной за столом, уставленном телефонами, сидит секретарь, красивая женщина лет двадцати шести- двадцати восьми – Лида. В приёмной молча дожидается прихода Верховцева человек в полувоенном и с двумя орденами Красного Знамени. Лида просматривает какие-то записи. Звонит телефон, она берёт трубку.

ЛИДА  Алло! Приёмная секретаря обкома слушает. Да, Лида. Здравствуйте, Станислав Сигизмундович. Николая Петровича пока нет,  но он вот-вот должен придти. Хорошо, скажу. (вешает трубку)

ПОСЕТИТЕЛЬ. Долго мне еще ждать, Лидия Фёдоровна?

ЛИДА. Я ведь вам сказала – сейчас придёт. У него бюро. (опять звонок) Алло.  Вызывает Москва? Ах, ”Известия”? Но Верховцева нет, он на бюро. Настаивают? Что ж, соедините. Алло! А, Николай Иванович! Здравствуйте. Нет Вашего тёзки... Подождите, я возьму другую трубку. (посетителю) Извините, товарищ, конфиденциальный разговор. (выходит в кабинет. Свет перемещается  за ней в кабинет Верховцева,  Лида прикрывает за собой дверь и берёт трубку) Слушаю. Ну что говорить, обстановка, сами знаете, напряжённая, Николай Петрович с лица спал, Ревекка говорит, что не спит. Да и мне не по себе. Трупы на улицах. Особенно у хлебных и продовольственных магазинов. Стараемся оградить от них город, но заградотряды не справляются. Конечно, держимся, но есть случаи самоубийства. Причём и среди стойких и дисциплинированных товарищей... Что? Да. Все понимают, что это издержки великого процесса. Но не все выдерживают. Хорошо. До свидания.

(Кладёт трубку. Но телефон опять звонит. Лида снимает трубку, но свет переносится в приёмную, мы видим еще одного посетителя. Видимо, он только что вошёл. Стоит  в бурке при оружии и оглядывается.)

ВОШЕДШИЙ. Никого нет, что ли?

ОРДЕНОНОСЕЦ. Не совсем так,  товарищ Губенко! Сам должен вот-вот быть, а секретарша на месте, только говорит с Москвой в его кабинете

ГУБЕНКО. Узнал, значит.

ОРДЕНОНОСЕЦ. Да кто вас не знает. А вот Вы меня не узнали.

ГУБЕНКО. А ты кто такой? (вглядывается) Личность вроде знакомая... И ордена на месте... Но вид больно штатский...

ОРДЕНОНОСЕЦ. А первым эскадроном второго полка кто у вас командовал? Помните? А с кем вы от Варшавы пробивались? Забыли?

ГУБЕНКО. Двигун?  Володька? Что ж ты молчишь!

ДВИГУН. А я не молчу.

ГУБЕНКО. А кто ты теперь?

ДВИГУН. Я агроном, техникум кончил. Потом организовал коммуну  ”Новый быт”, про неё в газетах писали. Потом велели коммуну в колхоз превратить. Превратили... А  теперь нас и вовсе   раскулачили.

ГУБЕНКО. Как , раскулачили?

ДВИГУН. А так! Газет не читаешь, дорогой товарищ! Установка есть: ”Уничтожить кулацкие колхозы!” Оказалось, это про таких, как мы -- кто организовался сам по себе – до сплошной коллективизации. Вот нас и раскулачивют – зачем не пойму.

ГУБЕНКО. Постой... Ты что-то не то говоришь... Как это колхоз раскулачили?

ДВИГУН. А так и раскулачили... Наехали, всё описали, отовсюду повыгоняли, а меня из партии исключают – как пособника и укрывателя кулачества.Это меня?! Я всю жизнь всей душой ненавижу частную собственность, потому и коммуну организовал, а мне такое!...

ГУБЕНКО. Брось, Володя! Не нашего с тобой ума это дело – собственность, коммуны, колхозы... Тут минимуми ”Капитал” прочесть надо, а мне его не то, что читать – смотреть страшно... Послушай меня - ведь мы с тобой всё равно за революцию...

ДВИГУН (возмущённо) А за что еще! Да я...

ГУБЕНКО. Вот я и говорю: плюнь. Плюнь и покайся.

ДВИГУН. Так в чем же мне каяться! Я работал не за страх, а за совесть 0 в чём же тут каяться?

ГУБЕНКО. А откуда я знаю. В чём обвиняют, в том и кайся. Они знают, они газеты читают. Вот Витька Косторуков сдуру за Троцкого голоснул... Оно понятно... Мне и самому мировая революция больше по душе, чем вся эта катавасия. И сам иной раз в душе материшься – дескать, чего откладывать? Такие ребята -- никто не устоит! – седлай и поехали. Но нелезя. Знал, не моего ума дело. А Витька полез, не разведав обстановки... Но быстро опамятовался и покаялся: простите, дорогие товарищи. Я по темноте. И ничего – опять корпусом командует... ( опять звонок, появляется Лида)

ЛИДА. Алло. Хорошо Николай Петрович. Да, Двигун здесь... И вот еще один товарищ.

ГУБЕНКО. Скажи, Губенко.

ЛИДА. Товарищ Губенко. Какой Губенко?

ГУБЕНКО. Скажи: тот самый. Ты что, портретов не видела?

ЛИДА. (смеётся) Говорит, тот самый. Хорошо. И пожалуйста быстрей. Иначе я не успею вас предупредить  кой о чём. Хорошо (вешает трубку). Я вас узнала, товарищ Губенко. Только глазам не поверила.

ГУБЕНКО. То-то...

ЛИДА. А что вас вдруг занесло в наши края?

ГУБЕНКО. Что? Служба!

ДВИГУН. Что, поближе к границе перевели?... Войной пахнет?

ГУБЕНКО. Кабы войной!.. Да разве ж эти империалисты нападут – держи карман шире! Меня прислали сюда заградотрядами командовать...Я вчера вступил, объехал посты... Нет, война это что... Там перед тобой враг как враг, и ты должен его победить... А тут бабы с детишками на тебя прут...Говоришь им: ”Нельзя! Запрещено именем Революции и Советской власти!” - не  понимают... Прут, плачут, кричат – страшное дело! А один мне так и гаркнул: ” Я и сам за советскую власть воевал, Сиваш вброд переходил!..”  А чего ж ты, говорю, теперь власти своей не подчиняешься, её распоряжений не выполняешь?” А он : ”Жрать хочу, вот и не выполняю” – поговори с таким народом!..

ДВИГУН. А ты откуда родом?

ГУБЕНКО. С Кубани. Станица Бобровская.

ДВИГУН. Там, я слышал, сейчас не лучше...

ГУБЕНКО. Лучше-хуже – не моего это ума дело... Я солдат революции. (входит Верховцев) Николай! (обнимаются) Ну как, комиссар?

ВЕРХОВЦЕВ. Минуточку, Валентин. И вы, товарищ Двигун. Мне надо кое-что выяснить у Лиды.  Я сейчас. (проходит в кабинет. Лида за ним. освещённость тоже, приёмная гаснет, Верховцев устало садится на диван.) Господи, отдохнуть не дадут. Что ж вы стоите, садитесь рядом. Так в чём у вас дело?

ЛИДА. Звонил Николай Иванович.

ВЕРХОВЦЕВ. Что-нибудь существенное?

ЛИДА. Нет, выяснял обстановку. И подбодрял....Но главное не это, а мой отец.

ВЕРХОВЦЕВ. Что он еще выкинул?

ЛИДА. Пока ничего. Но сейчас направляется сюда, чтобы выкинуть. Вот-вот  нагрянет. И не один, а с какой-то бабой и её девочкой, подобранными в подворотне. Я пыталась воспротивиться, но он сказал, что не поедет завтра в Москву на консилиум. Не говоря уже о том, что устроил бы демонстрацию у бюро пропусков. Я сочла за благо заказать ему пропуска.

ВЕРХРВЦЕВ. Наверно, правильно. (из приёмной доносятся голоса)

ЛИДА, Всё - он уже здесь..

 (освещение опять переносится в приёмную. В приёмной всё те же, но за дверью голоса)

ГОЛОС ЗАРНИЦКОГО. Давай сюда.

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Та нэ трэба, паночку, мы краше туточки пидождэм. (Зарницкий входит, но не закрывает дверь)

ЗАРНИЦКИЙ. ”Пидождэм”!.. Многого ты тут дождёшься... Заходите, кому говорю! (робко озираясь, входят баба с девочкой) Садитесь, здесь стулья.

БАБА. Та мы краще так пидождэм.

ЗАРНИЦКИЙ. Садитесь, кому говорят (баба с дочкой присаживаются на краешке стульев). А я сейчас (направляется к дверям кабинета, но в это время оттуда выходит Лида)

ЛИДА (официальным тоном) Здравствуйте, гражданин профессор. Чем я могу быть вам полезна?

ЗАРНИЦКИЙ. Мне ничем. Но этим двоим вы можете спасти жизнь. Я пришёл к твоему начальнику.

ЛИДА. Он очень занят... Впрочем, он сейчас выйдет. И поймите: ему  сейчас не до этого.

ЗАРНИЦКИЙ. Как это так не до этого? Это мне может быть не до этого – моё  дело лечить физические недуги, а его специальность – осчастливливать трудящихся.

ГУБЕНКО. Ты что тут, гад, контрреволюцию разводишь? В хорошее время я бы тебя тут же кончил, но теперь нельзя – государственный порядок. Но ты у меня поговори – я тебя живо в Гепеу сдам.

ЗАРНИЦКИЙ.  Что ж прекрасно... В обоих случаях – кончите вы меня или сдадите - Вам придётся  вместо меня ехать в Москву на консилиум, а потом, скорее всего, оперировать вашего замнаркома..(этот диалог слышит Верховцев, вышедший из кабинета)

ВЕРХОВЦЕВ. Брось, Валентин... Это знаменитый доктор... Он наших вождей лечит.
          ГУБЕНКО. Ишь ты! (Спохватывается, другим тоном) Слушай, профессор, будь человеком... Раз ты такой профессор...

ЗАРНИЦКИЙ. А что такое?

ГУБЕНКО. Да понимаешь, говорить неудобно... Вроде здоровый мужик... Но понимаешь, какой-то чирий вскочил на шее и не проходит... Я уж его и йодом, и спиртом, и капустным листом -- не проходит.

ЗАРНИЦКИЙ. Чирий, говорите вы?... Один?

ГУБЕНКО.  Один.

ЗАРНИЦКИЙ. И сколько времени не проходит?

ГУБЕНКО. Да месяцев восемь. Я и дрожжи пил...

ЗАРНИЦКИЙ. А ну покажите... Ближе к свету...Так... Нет, дорогой, это не чирий.. Мне кажется, это гораздо серьёзней и опасней... Лида, дай мне на чём записку написать (Лида усаживает отца за стол, тот пишет) Так вот, немедленно отнесёте эту записку  по этому адресу и вручите её доктору Ланда – она сейчас на месте. Вас там детально осмотрят, положат, сделают анализы, рентгеновские снимки.

ГУБЕНКО. Делать мне нечего, только по больницам валяться

ЗАРНИЦКИЙ. Дело ваше. Но если это то, что я думаю –  надо ещё проверить, но я в этом почти не сомневаюсь,– вам необходима срочная операция. Или будет поздно. Если всё обстоит так, как я думаю,– а дело, как мне кажется, уже достаточно запущено - я вам сам сделаю эту операцию. Дней через пять, как только вернусь из Москвы. Так что решайте.

ГУБЕНКО (обескураженно). Ничего себе – зашёл друга повидать...   ДВИГУН. Дурак! Считай, что тебе повезло. У этого доктора на приём знаешь, какая очередь?.. Месяца три ждать надо, а ты...

ВЕРХОВЦЕВ. Не дури, Валентин. С этим не шутят...

ГУБЕНКО. Так мы ж с тобой не поговорили, не выпили...

ВЕРХОВЦЕВ Я к тебе в больницу приду.

ЗАРНИЦКИЙ. Только не чтоб выпить. У нас это запрещено. А ему и вообще нельзя.

ГУБЕНКО. И чего я сюда попёр – лучше б домой зашёл...

ЗАРНИЦКИЙ. Да... И месяца три бы еще погуляли...А потом...

ГУБЕНКО. А с другой стороны – что я теряю? Что мне, так уж хочется с такими бабами воевать?.. Дело, наверно, нужное, но уж больно тошное... Ладно...Давайте вашу записку, профессор. Пойду.

ЗАРНИЦКИЙ.Это хорошо. И не впадайте в уныние...Болеть для вас, я понимаю, дело непривычное, но ничего не поделаешь -  раньше или позже болеют все. И запомните: у меня есть серьёзные основания думать, что всё у вас кончится благополучно – иначе бы не брался. Понятно?

ГУБЕНКО. Ладно, зайду в гостиницу за вещичками и пойду. Ну, будьте здоровы, Валентин и ты, Володька

ЛИДА. Скорейшего вам выздоровления, товарищ Губенко!

ГУБЕНКО. Спасибо... Никогда не думал, что и мне такое будут говорить. ”Выздоровления”!... Я понимаю: от ран. А тут чорти что!...Всё равно спасибо...

БАБА. Боронь вас Боже, паночку...

ГУБЕНКО. Ну, уж это ты брось! В это вы меня не затянете! Нет Бога.

БАБА (жалобно) Нэ можэ буты! Вин всэ ж такы дэсь е...

ГУБЕНКО. Нет! Всё равно нет! Наука доказала! (уходит)

БАБА (плачет) Нэвжэ ж и Бога нэма...

ЗАРНИЦКИЙ. Ну ладно, Горпына,  есть Бог или нет, мы здесь с тобой сейчас не решим, а нам решить надо, где тебе с Марийкой быть.

ВЕРХОВЦЕВ. Пройдёмте ко мне, Фёдор  Константинович!

ЗАРНИЦКИЙ. Хорошо. (Горпыне) Подожди меня здесь, и не вздумай убежать – без меня не выпустят.(проходит за Верховцевым в кабинет, освещение перемещается за ними)

ВЕРХОВЦЕВ (сел, обхватив голову руками). Вы понимаете, в какое положение вы меня поставили, приведя сюда эту пару?

ЗАРНИЦКИЙ. Не в худшее, чем вы поставили всю страну.

ВЕРХОВЦЕВ. Допустим, вы правы, но неужели вы думаете, что если я полечу вверх тормашками, кому-нибудь станет лучше? К кому вы тогда придёте безнаказанно  выражать свой праведный гнев? Или с просьбой кому-нибудь помочь? А я ведь окружён бессмысленными выдвиженцами, которые только этого и ждут. Для них такие, как я, белые вороны.

ЗАРНИЦКИЙ. Неужели для вас,  при всех ваших так сказать заслугах такая мелюзга может представлять хоть какую-то опасность?

ВЕРХОВЦЕВ. Может, и даже немалую... Скажу вам, хоть открывать это беспартийным нехорошо, наверху их кто-то поддерживает, более того, специально окружает нас такими.

ЗАРНИЦКИЙ. Как вы знаете, я до сих пор  мало интересовался вашими внутренними делами. И не знаю, благодарить ли вас за то, что вы мне дали в них заглянуть - они страшней, чем я думал.

ВЕРХОВЦЕВ. Вы говорите про положение, в которое мы поставили страну. Поймите, я голосовал против Троцкого, за генеральную линию. А Сталин тут же обявил эту линию правым уклоном, а генеральной линией то, на чём настаивали троцкисты – только без них и в гипертрофированных формах, такое никакому Троцкому не снилось! И это теперь проводится в жизнь -- моими руками тоже, Я дисциплинированный член своей партии, Наша партия не может жить без дисциплины, а я не могу жить без партии. Ведь столько мы сделали – даже представить трудно... Вижу вашу ироническую улыбку, Фёдор Константинович! Уверяю,  ирония ваша тут совершенно неуместна.

ЗАРНИЦКИЙ. Не знаю, что вы видите, Николай Петрович, но вы ошибаетесь. Мне от всего этого больно и страшно. За всех и в первую очередь за вас.  Вы хороший и порядочный человек, хотя порядочность  ваша какая-то перевёрнутая...

ВЕРХОВЦЕВ. Порядочный?... Вы знаете, последнее время я тоже стал ценить это качество...

ЗАРНИЦКИЙ. Видно, достаётся вам... И всё-таки приходится вернуться к нашим баранам...Что мы будем делать с моими протеже?

ВЕРХОВЦЕВ. Обещаю Вам, что постараюсь что-то для них сделать. Конечно, если вы не будете мешать мне такими демонстрациями. Да, изменить общее положение я не могу, но помочь в отдельных случаях мне пока удаётся...

ЗАРНИЦКИЙ. Что я должен делать?

ВЕРХОВЦЕВ Прежде всего, как можно скорей увести их отсюда. Они получат нужные документы,  легализуются, и лучше пусть уедут – подальше от греха. Я поговорю с моим зятем – они с сестрой здесь проездом  - может заберут их с собой в Чугуновск  Зять был моим лучшим другом,  но потом он тихо вышел из партии. Кончил там институт, теперь беспартийный специалист... Всё устроится. Но сейчас их нужно отсюда забрать.

ЗАРНИЦКИЙ. Хорошо, пока они могут пожить у меня. Да...

ВЕРХОВЦЕВ. Хорошо. Лучше прямо ко мне по их поводу не звоните. Связь будем держать через Лиду.

ЗАРНИЦКИЙ. Да... Конспирируем... Из-за чего?..  Ну. Хорошо. (Выходит, освещённость перемещается в приёмную) Ну вот что! Сейчас пойдём ко мне, а дальше потом узнаете. Лидочка! Запиши на всякий случай их фамилию и место жительства. Как  ваша фамилия? (Горпына в страхе молчит, вперёд выступает Марыся)

МАРЫСЯ.  Прызвыще? Ильченко Горпына Степанивна.  А я тэж Ильченко, тилькы Мария Миколаивна.

ЛИДА. А откуда вы родом?

МАРЫСЯ. З села Блакытнэ Роснянського району.

ЛИДА. Молодец. Умница. А может ты еще знаешь, когда кто из вас родился?

МАРЫСЯ. Авжэж. Я в  двадцатому роци,  а вона  раниш на висимнадцять рокив.

ЛИДА. Умница. Всё знаешь.

МАРЫСЯ. Так я ж  у школи навчалась.

ЗАРНИЦКИЙ. Ну ладно, пошли. Пока  будете жить у меня.

ГОРПЫНА. Та шо вы, паночку... Краще мы у парадний.

ЗАРНИЦКИЙ. В милицию захотела? Дня через два поедете на Урал, устроитесь на завод, получите карточки... будете жить... А пока будете жить у меня. Понятно?

ГОРПЫНА. Ой, паночку! Та мы ж у вас всэ перестираемо,  усю квартыру прибэрэм, як шкло заблыстыть. Та мы...

ЗАРНИЦКИЙ. Это посмотрим, а сейчас – пошли!  До свиданья, дочка. (выпроваживает своих подопечных и уводит)

ЛИДА (вслед). До свидания, папочка! Береги себя (Двигуну) Сейчас я напомню о вас. (выходит и тут же возвращается) Пожалуйста. (Свет  опять перемещается в кабинет)

ВЕРХОВЦЕВ. Прости, Владимир Филипович – сам видел, что сегодня тут завертелось.

ДВИГУН. Видел, Николай Петрович... Я ещё и не то видел – такое, что и  ты себе представить не можешь... Видел,  во что превращаются на местах все последние установки... А эта Горпына еще счастливая – как-то в город прорвалась через кордоны... Но что бы её тут ждало!..

ВЕРХОВЦЕВ.  Ну, ладно, Владимир...  С ней как-то решится. Что положение трудное, я и сам знаю... Ты мне лучше скажи, что мне сейчас делать с тобой?

ДВИГУН. Не знаю. Неужто утвердить моё исключение?

ВЕРХОВЦЕВ. Придётся, если ты не признаешь своих ошибок.

ДВИГУН. Признаю, если ты объяснишь, в чём они состоят... Я ведь программ не выдвигал, я работал... Неужели это ошибка, что я организовал колхоз раньше, чем началась кампания? Или что в него вступили те, кто хотел? У нас ведь успехи были, ясли открыли, детский сад, библиотеку. Люди мне поверили... Теперь их всех раскулачили, и они разбежались кто куда... Может, так и надо, партия  лучше знает. Но ведь все газеты нас хвалили - в чём же моя ошибка, за что меня исключать? И  как эта свора на меня набросилась – как будто только этого и ждала... Неужто и она права?

ВЕРХОВЦЕВ. Хорошо. Но всё же ты не прав, ты о диалектике забываешь... Ну ладно, давай говорить начистоту. Но помни - разговор этот строго между нами. Я тебя знаю давно и доверяю как товарищу. Мы люди одной веры и, как говорили раньше, одной судьбы... Ты думаешь, я сам ничего не понимаю и не вижу? Ты думаешь, меня не одолевает эта свора? И у меня сердце не разрывается от всего, что мы делаем? Но ничего не поделаешь – таковы пути революции. Они, как известно, не всегда прямы...

ДВИГУН. Но зачем самим себе устраивать голод, плодить врагов?

ВЕРХОВЦЕВ. А ты подумай, на какой героизм пошла наша партия, совершив пролетарскую революцию в крестьянской стране. Ведь нет у нас достаточного количества по-настоящему идейных сознательных кадров. А кадры нужны. На одних таких, как я и ты, далеко не уедешь – их мало. Вот и приходится идти на всякого рода ленинские призывы, разводнять партию теми, чьи представления о смысле нашей борьбы весьма приблизительны. Например, в ходе нашей борьбы мы не могли соблюдать демократию, но для них отсутствие демократии -- это воздух, которым они дышали, естественное состояние.. И приходится приспосабливать к их уровню нашу политику. И кто-то наверху может использовать этих людей в своих корыстных целях, для установления своей личной диктатуры... И нам приходится это поддерживать – ведь мы не можем отказаться от завоеваний революции,  не можем выбросить с водой ребёнка.

ДВИГУН. Конечсно, не можем. Об этом и речи нет...

ВЕРХОВЦЕВ. А раз так, придётся жить и бороться за революцию в ещё более сложных условиях, чем мы думали. Понятно?

          ДВИГУН. Понятно... В целом   Но при чём тут я?

          ВЕРХОВЦЕВ.  А при том, что ты сейчас сядешь и напишешь письмо в обком о том, что ты долго думал и наконец осознал свои ошибки...

ДВИГУН. Опять!.. Да какие, к чорту, ошибки!

ВЕРХОВЦЕВ. Перефразируй всё, в чём тебя обвиняли, и признай справедливость этой товарищеской критики.

ДВИГУН. Но ведь это чушь...

ВЕРХОВЦЕВ. Вот и повтори её.

ДВИГУН. Да зачем?   

ВЕРХОВЦЕВ.  Чтоб остаться в партии.

ДВИГУН. Послушай, Николай! Я привык смотреть на тебя,  как на Бога... Большевик с дореволюционным стажем, сидел в царских тюрьмах,.честный, принципиальный, сознательно и самостоятельно выбравший эту дорогу... А теперь я тебя не понимаю... Такое от тебя услышать! Я тебя просто не узнаю. Требовать от меня. чтоб я, глядя в глаза этой сволочи, повторял их чушь! Ты что,  с ума сошёл? Нет, лучше пусть исключают! Пусть убивают – не хочу!

ВЕРХОВЦЕВ.Вот ты какой! Чистеньким хочешь остаться? А на кого ты партию оставляешь!... Меня, например... Я ведь не могу так...дезертировать... Ты подумай сам - тебя исключат, меня исключат, а что останется? Пока мы есть, всё-таки всё продолжается. Мы не можем преодолеть всё, но всё-таки кое-что вносим, придаём всему смысл. А нас не будет, -- всё пропадёт. Не зря ведь Ильич нас учил, что революция не делается в белых перчатках. И чем дальше, тем больше это так.

ДВИГУН. Да, не делается... Знаешь, я по дороге сюда проходил мимо базара. Там у входа лежат крестьяне, просят хлеба, некоторые умирают. И вдруг одна умирающая девчушка обратилась ко мне. ”Дядэчку. Поправьте, будь ласка, мою хустку, – косынку, значит - бо вона зъихала”. Я растерялся и  уж было хотел поправить - спасибо какая-то баба меня опередила. Поправила и спрашивает: ”А шо тоби хустка, ты ж вмыраешь”. А девчонка отвечает просто и тихо: ”А я хочу вмэрты гарною”. Красивой, значит. Какие уж тут перчатки!

 ВЕРХОВЦЕВ. Да, тут не до перчаток... Ты что думаешь, мне не тошно? Но надо держаться. Любой ценой, но держаться. Терпеть эту боль,  поступаться самолюбием, но держаться. Держаться, а не предавать, как ты собрался.. (после паузы, просительно) Володя...

ДВИГУН. Что, ”Володя”?

ВЕРХОВЦЕВ. Напиши заявление... Ну хотя бы ради меня!.. Не так уж часто мы с тобой встречались, не так уж тесно дружили, но всегда относились друг к другу, я думаю, и ты ко мне – по-дружески . С симпатией и доверием.

ДВИГУН. Так оно и было.

ВЕРХОВЦЕВ. Думаешь, Николаю Ивановичу легче? Он знает, что  прав, но признал ошибки... Нам необходимо оставаться в партии... Иначе всё, что мы желали, на что шли – просто бессмысленное преступление. Напиши.

          ДВИГУН. (тяжело вставая) Ну хорошо... Будь по твоему – напишу. Завтра принесу.

ВЕРХОВЦЕВ. Ну, спасибо, я другого от тебя не ждал. (обнимает Двигуна) Значит, до завтра.

ДВИГУН. До завтра. (уходит, входит Лида)

ЛИДА. Тут председатель московской комиссии дожидается. Ревизующей  ”Союзтрикотаж”.

ВЕРХОВЦЕВ. Ах, вот оно что!...Что ж, пусть войдёт. (Лида выходит, Верховцев занимает своё место за столом, и теперь выглядит вполне официально, входит солидного вида человек лет тридцати)

ВОШЕДШИЙ. Здравствуйте, Николай Петрович. Честь имею представиться – председатель комиссии Наркомата лёгкой промышленности, ревизовавшей ”Союзтрикотаж”, Леонид Абрамович Цирлин.

ВЕРХОВЦЕВ. Садитесь пожалуйста, товарищ Цирлин (тот садится на стул через стол от Верховцева) Я вас слушаю.

ЦИРЛИН. Мне известно, что вы выразили недовольство работой нашей комиссии.

ВЕРХОВЦЕВ. Да. Она проявляла явную тенденциозность, стремилась объявить жуликами и расхитителями честных работников.

ЦИРЛИН. Но ведь случаи хищения там были.

ВЕРХОВЦЕВ. Но не со стороны тех, кого вы пытались обвинить.

ЦИРЛИН. (вкрадчиво) А вам известно, что там свили себе гнездо бывшие троцкисты?

ВЕРХОВЦЕВ. Во-первых, если они и свили себе гнездо, то не здесь, а в Москве, откуда сюда были только переведены вместе с трестом. А во- вторых, какое это имеет отношение к делу? Вы ведь обвиняли их не в троцкизме, а в хищениях.

ЦИРЛИН. Не знаю, но товарищ Мыльников и некоторые другие товарищи эту связь видят и поручили мне её обнаружить. Я понимаю, вы защищаете родственника, но лично ему ничего не угрожает....

ВЕРХОВЦЕВ. (привстаёт) Что? Вы посмели сказать, что я могу из личных соображений покрывать жуликов и казнокрадов?... Ну ладно, сейчас выясним (Звонит, входит Лида) Свяжите меня немедленно с Москвой, с товарищем Мыльниковым. (Лида выходит)

ЦИРЛИН. (он перепуган) Что вы, Николай Петрович, Вы меня неправильно поняли. Я совсем не то имел в виду.

ВЕРХОВЦЕВ. Я не знаю, что вы имели в виду, но то, что вы сказали, предельно ясно, и я этого так не оставлю. Я пока еще член ЦК, и политическая моя биография незапятнана. (входит Лида)

ЛИДА. Секретарь Мыльникова на проводе.

ВЕРХОВЦЕВ. (берёт трубку) Здравствуйте. Говорит Верховцев. Соедините меня с товарищем Мыльниковым. Алло! Арсений Адрианович?  Здравствуйте. Говорит Верховцев. Странные вещи происходят тут у нас, товарищ Мыльников. Сначала вы переводите трикотажный трест со всем штатом из Москвы  к нам, а теперь говорите, что там кто-то свил гнездо. Кстати, если это проитзошло, то произошло в Москве, а не у нас. У нас никаких проявлений троцкизма пока не было. Ведь троцкисты, которые там работают - бывшие, искренне, по моим впечатлениям, разоружившиеся перед партией. А Центр непрерывно  донимает этот злосчастный трест бесконечными ревизиями... буквально не даёт работать, Причём, ревизии эти проводятся тенденциозно, с целью выдать этих честных, хотя и оступившихся партийцев за обыкновенных жуликов и казнокрадов.  А товарищ Цирлин, возглавляющий сегодняшнюю ревизию, говорит, что ему чуть ли не поручено – при том вами, вести ревизию именно таким образом. Он даже посмел объяснить моё вмешательство в это дело тем, что я хочу покрыть родственника – вы конечно, знаете, что возглавляет этот трест Юрий Борьбов, брат моей жены. Родственник он или нет, но он честный человек, за что я ручаюсь, и обвинений в том, что я могу покрывать жуликов, я ни от кого терпеть не намерен. Вот так. (пауза) Хорошо. До встречи. (вешает трубку. Цирлину) Сказал, чтоб я гнал вас в три шеи. Но я просто прошу вас покинуть мой кабинет. (Цирлин уходит, свет опять перемещается в приёмную)

ЦИРЛИН. Ведь сказано: не лезь поперед батька в пекло. А пекло для таких (кивает на кабинет) будет.

ГОЛОС. Вы это про кого? (Оказывается в неосвещённом углу дожидался своей очереди еще один посетитель, чекист с двумя ромбами. Теперь он встал во весь рост)

ЧЕКИСТ.  Смотри у меня... А пока катись (Цирлин исчезает)

ЦИРЛИН.(он вконец перепуган) Для наших врагов, конечно.

ЛИДА. Проходите, Станислав Сигизмундович!  Не понимаю, почему вы раньше не прошли.

ЧЕКИСТ. Не разговаривать же при этом гаде. Да и хотел дать ему выговориться. (появляется Верховцев)

ЛИДА. Вот товарищ Светицкий к вам, Николай Петрович. Проходить стесняется.

ВЕРХОВЦЕВ. Сейчас мне не до шуток, Лидочка – голова разламывается. Здравствуй, Стах. Поедем лучше ко мне.  Проветрюсь немного по дороге. У меня и поговорим – в домашней обстановке.

СВЕТИЦКИЙ. Что ж, если разламывается, значит еще на плечах. И на том спасибо. Поехали.

ЛИДА. Может быть, захватите данные на протеже моего отца?

ВЕРХОВЦЕВ. Да, чуть не забыл,  спасибо, Лидочка... Слишком часто мы о них забываем... (Свет гаснет)

 

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КАРТИНЫ

---

”ГОЛОДОМОР” ИЛИ КОГОТОК УВЯЗ, к оглавлению