«Библиотека «Кругозора»»

ПЕРЕДЕЛКА (Однажды в двадцатом): ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Штаб – та самая мирская изба – волисполком (теперь эта вывеска накрыта красным кумачом с белой надписью ”Штаб”) В избе на кровати спит Верховцев. Рядом с избой (если повернуть сцену налево)  деревенская площадь.Здесь находятся пленные бандиты. В стороне отдельно охраняемые КЛЮЧИЦКИЙ, КАЗАНСКИЙ и АТАМАН. Среди пленных СТЕПАН, ГРЫЦЬКО и МАТРОС. Вдалеке звучат отдельные выстрелы, постепенно всё стихает.

СТЕПАН. Чуть было совсем не сховался, залез в какую-то сараюшку, а они туда коней ставить пришли. ”Кто такой?” Я туда-сюда, мол, тутошний я... А какая-то бабка – хозяйка, должно – возьми да и завопи: ”Врёт он! Не наш он! Ихний он! Он у меня гуску вчерась уволок!” Ну и сгорел. Уж потом я у неё спрашиваю: ”Ну как тебе, бабка, не совестно? Какая гуска?” А она: ”Прости, милок, обозналась в темноте!” Вот народ! Из-за гуски человека загубить готов...

ГРЫЦЬКО. Такэ жыття тэпэр... Надоилы им вси...

МАТРОС. Ты что, дядька, зажурился? Живы будем – хрен помрём.

ГОЛОС. Ишь, весёлый какой нашёлся...

МАТРОС. А чего скучать? Что-нибудь да будет!

ГРЫЦЬКО. А що будэ?

МАТРОС. В крайнем случае кокнут. Так ведь погуляли.

ГОЛОС. Неужели сегодня?

МАТРОС. А ты благодари Бога, что не вчера. Всё лучше.

ГОЛОС. Заткнись, падла! И без тебя тошно... А всё потому, что с этими завозились (в сторону интеллигентов) У, буржуи!

(Свет переносится внутрь штаба. Хлопает дверь, появляется женщина в военном – молодая и красивая, с размашистыми движениями)

ВЕРХОВЦЕВ. (просыпаясь) А... Это вы?.. Извините... Здравствуйте...

ЖЕНЩИНА. Я была весь день в политотделе фронтаи только сейчас узнала, в какую переделку ты... Вы попали... Хорошо, что всё кончилось благополучно. А где все?

ВЕРХОВЦЕВ. Не знаю... Только что проснулся...

ЖЕНЩИНА. Простите, я не хотела вас будить... Потом поговорим... (хочет выйти)

ВЕРХОВЦЕВ. Постойте, Виктория!.. (Виктория останавливается) Мне вчера сказали, что Вы санкционировали расстрел Кондрашина.

ВИКТОРИЯ. У вас правильная информация. Дальше.

ВЕРХОВЦЕВ. А дальше я хотел бы узнать причины, по которым вы это сделали...

ВИКТОРИЯ. Когда-то в Петербурге, среди многого другого, вы говорили одной молоденькой курсистке, что революция должна быть

беспощадна к своим врагам. Стоит ли сетовать, что курсистка это усвоила, а вы забыли?

ВЕРХОВЦЕВ. Всё это сентенции. Надо сначала доказать, что Кондрашин был врагом.     

ВИКТОРИЯ. Суда присяжных не было. Отменён, видите ли. У нас – диктатура.

ВЕРХОВЦЕВ. Диктатура – не анархия. Я ещё раз спрашиваю: где доказательства, что Кондрашин был врагом?

ВИКТОРИЯ. Он подрывал авторитет комдива, оскорблял его...

ВЕРХОВЦЕВ. Оскорблял? Значит, ты санкционировала действия мужа задним числом?

ВИКТОРИЯ. Что ж, мне понятны движущие мотивы  вашей принципиальности, товарищ Верховцев.

ВЕРХОВЦЕВ. Я попросил бы вас не касаться наших прошлых отношений.

ВИКТОРИЯ. А разве не вы меня убеждали, что женщина должна быть свободной и равноправной? Что к ней нельзя относиться, как к собственности. Не вы?

ВЕРХОВЦЕВ. Всё это не имеет отношения к делу.

ВИКТОРИЯ. Нет, имеет! Нет, имеет! Во-первых, это ревность, а ревность, если хочешь знать, -- измена нашему общему делу!

ВЕРХОВЦЕВ. Да при чём тут ревность!

ВИКТОРИЯ. Никто не можешь примириться с тем, что я, Вика Томми, стала женой простого мужика. Вот она, дворянская кровь где взыграла! Забываешь, что все мы интеллигенты, в конечном счёте, представители класса эксплуататоров. Мы должны быть довольны, что пролетариат принимает наши услуги, а не то, что нос задирать. А я счастлива! Счастлива! Что бы вы все ни говорили – счастлива! Потому что не умею жить наполовину. Я вся здесь! Вся! Нет моего прошлого! Нет!.. Сам меня этому учил, а как самого коснулось...

ВЕРХОВЦЕВ. Вот что, товарищ Томми! Я веду с вами не личный, а служебный разговор... И потом – откуда вы взяли, что меня это до сих пор волнует?..

ВИКТОРИЯ. К сожалению, это слишком очевидно, товарищ комиссар.

(Входят Губенко и Душкин)

ГУБЕНКО. Что за шум, а драки нет?

ВИКТОРИЯ. Товарищ Верховцев тут за Кондрашина обижается. Не с кем ему, видите ли, теперь о Толстом поговорить.  

ГУБЕНКО. А он вообще у нас теперь сердобольный.

ВЕРХОВЦЕВ. И всё-таки – за что был расстрелян Кондрашин?

ГУБЕНКО. Сказано ж тебе – авторитет подрывал.

ВЕРХОВЦЕВ. Не верю. Он всегда восхищался твоим  -- он так это называл -- стихийным военным талантом... А уж в чём- в чём – в этом бы он не соврал: военная косточка.

ГУБЕНКО. Хитрил, вражина!

ВИКТОРИЯ. Косточка – не социальное понятие, товарищ Верховцев. На военном совете он себя полностью разоблачил. Стал заступаться за всяких неясных людей, требовать вежливого обращения с ними...

ГУБЕНКО. Да, сколько волка не корми...

ВИКТОРИЯ. ...Потом обозвал комдива хамом.

ГУБЕНКО. Мне бы надо -- ”Так точно, ваше благородие!” Да забыл, как это делается...

ДУШКИН. Я вас не понимаю: изза чего вы ссоритесь? Мы товарищи, друзья... И из-за какого-то офицерика...

ВЕРХОВЦЕВ. Никому я здесь не позволю санкционировать анархию. Это недопустимо. И наконец, это (не сдерживается) – подлость!

ВИКТОРИЯ. Наконец-то! Теперь вы полностью выдали свою буржуазную сущность, товарищ Верховцев. Абстрактной подлости, разрешите напомнить вам азбучную истину, не бывает.

ДУШКИН. Действительно, не бывает. Как ты мог забыть это, Николай?

ВИКТОРИЯ. Подлость для пролетарского революционера только то, что вредит делу пролетариата.

ВЕРХОВЦЕВ. Вот именно. А это – вредит.

ВИКТОРИЯ (не слушая) А вообще вам с вашими интеллигентскими нервами и представлениями, лучше было бы не соваться в нашу борьбу, а оставаться  в Москве и посещать ”Кафе поэтов”.

ДУШКИН. Ну, это уж слишком.

ГУБЕНКО. Да что там Кондрашин!.. Он и открытых беляков защищает. Подполковника золотопогонного и буржуя какого-то бородатого. Лишних десять часов живут из-за него.

ВИКТОРИЯ. А чем в данном случае вызвана такая мягкость, товарищ Верховцев?

ВЕРХОВЦЕВ. Разобраться надо. Впрочем, за одного из них ты однажды сама заступалась.

ВИКТОРИЯ. За кого это я заступалась?

ВЕРХОВЦЕВ. За профессора Ключицкого... В Курской Чека... Помнишь?

ВИКТОРИЯ (смущённо) Он действительно не белый. Просто интеллигент.

ГУБЕНКО. А по мне это всё равно.

ДУШКИН. Я всегда уважал твоё классовое чутьё, Валентин. Но на этот раз ты переборщил. Переборщил. А товарищ Ленин! Товарищ Троцкий! Товарищ Воровский, Бухарин... И многие другие товарищи?  Переборщил ты, переборщил.

ГУБЕНКО. Сравнил. Я не про таких, я про этаких.

ВИКТОРИЯ (оправивишись от смущения) Ну а второй?

ГУБЕНКО. А второй – тут уж не отвертишься – второй – его высокоблагородие господин подполковник, собственной персоной.

ВИКТОРИЯ. А его ты почему защищаешь?

ВЕРХОВЦЕВ. Да кто тебе сказал, что я его защищаю? Просто не стоит спешить с расстрелом... Он может быть ещё нам полезен.

ВИКТОРИЯ. Но он с оружием в руках воевал против нас.

ДУШКИН. Действительно, Николай...

ВЕРХОВЦЕВ. А теперь он понял, что его дело проиграно.

ГУБЕНКО. Понял, и к нам просится? Так, что ли?

ВЕРХОВЦЕВ. Нет, не просится...

ГУБЕНКО. Значит, я его просить должен? Ваше благородие! Сделайте милость!  А я считаю: к стенке! Приказ получен, нас на польский фронт перебрасывают – что с ним возиться?..  Адъютант! (появляется Ластецкий) Там подполковник пленный – скажи ребятам, пусть кончат.

(Ластецкий собирается выполнять приказание)

ВЕРХОВЦЕВ. Отставить! Приказ комдива отменяю. За жизнь пленных отвечаете головой. Можете идти.

(Ластецкий в недоумении)

ГУБЕНКО. Ты что?!  Ты что?!

ВЕРХОВЦЕВ (Ластецкому) Можете идти! Идите.

 (Ластецкий выходит)

ГУБЕНКО. Ты что?! Мои распоряжения отменять?  Со мной, как с военным спецом каким-то?  (бросается к Верховцеву, но в дверях появляется сухощавая женщина средних лет – вся в кожаном. Все смущены и угрюмо расходятся.)

ВОШЕДШАЯ. Здравствуйте, товарищи!

ДУШКИН. Товарищ Казачка! Какими судьбами?

КАЗАЧКА. Здравствуй, Губенко! Здравствуйте, товарищ Верховцев! Здравствуйте, товарищ Душкин! Здравствуйте, товарищ Томми. Насилу вас разыскала. Быстро вы двигаетесь.

ГУБЕНКО. А чего нам попусту топтаться...

ДУШКИН. Устали с дороги, Анна Борисовна?

КАЗАЧКА. Это несущественно.

ГУБЕНКО. С чем прибыла?

КАЗАЧКА. Я представитель Особой комиссии Центра. Меня интересуют пленные.

ГУБЕНКО. Хорошо, а то не знал, что с ними делать.

КАЗАЧКА. Там на площади – мамонтовцы?

ДУШКИН. Да нет. Самостийники какие-то самозванные.

КАЗАЧКА. С ними потом. Прежде всего, меня интересуют белые.  Главным образом офицеры. Для вербовки на польский фронт. Удивлены? Поскольку война идёт не  против своих, а против инонациональных белогвардейцев, это иногда удаётся. Это действует на шовинистические инстинкты этой сволочи. Есть у вас пленные офицеры?

ДУШКИН. Есть один подполковник.

ВЕРХОВЦЕВ. Бывший преподаватель тактики Академии Генерального Штаба...

КАЗАЧКА. О, это ценно.

ДУШКИН. И ещё старик какой-то. Говорят, профессор.

КАЗАЧКА. Вот и займёмся ими. Через четверть часа прошу всех быть здесь. А ты, Губенко, займись бандой.   (Виктории)  Где у вас тут можно умыться с дороги?

ГУБЕНКО. Виктория, отведи её к нам.

ВИКТОРИЯ. Пойдёмте, я вас провожу. (Виктория, и Казачка выходят)

ВЕРХОВЦЕВ. Вот видишь. (выходит)

ГУБЕНКО. (вслед) А ну вас всех к Богу в рай!

ДУШКИН. Погоди, не злись. Может быть Верховцев и прав. Надо уметь заставить и врагов служить революции...

ГУБЕНКО. И этих, значит, тоже? Ладно. Схожу к ним. (Губенко и Душкин выходят к пленным) Ну что, голубчики? Отдыхаете после трудов праведных? А ну встать! (бандиты послушно вскакивают) Ну что с вами теперь делать? (Бандиты подавленно молчат)

ГОЛОС. По темноте, товарищ командир.

2-ой ГОЛОС. Мы больше не будем.

3-ий ГОЛОС. Чёрт попутал...

ГУБЕНКО. Чёрт, значит, виноват? И это (показывает на раненую руку) тоже чёрт сделал? (Молчание) Ах вы, гады! С настоящими беляками всю войну воюю, от Тулы до Ростова прошёл – ни царапины! А здесь – два раза зацепило.  Вешать вас мало!  И чего вы под ноги суётесь? Ну вот ты, рыжий... Не ты, -- ты! Тебе чего дома не сиделось? Или баба не сладка? Или не умеешь? (Подобострастный смешок в толпе)

РЫЖИЙ. А у меня и бабы-то ещё нет. Не жанатый я...

ГУБЕНКО. А что, девки за тебя не идут? Видят, что дурак?

РЫЖИЙ. (обиженно) Почему не идуть? Они идуть. Только поп у нас помер, а другого не присылають. Говорят – неоткуда.

ГУБЕНКО. Смотри, парень, спортишься... Разве кончить тебя, чтоб не мучался...

РЫЖИЙ. А что, товарищ командир, как там насчёт Бога слыхать? Говорять, нету его... Може, правда?

ГУБЕНКО. Конечно, правда. Нашёл о чём спрашивать.

ГОЛОС. Как же без Бога?  Без Бога нельзя...

ДУШКИН. Одну минуточку (выступает вперёд). Бог, товарищи, -- выдумка попов, купцов, помещиков,  капиталистов, чиновников и вообще эксплуататоров. Для чего им нужен был Бог?  Для того, чтоб обещать вам счастье на Земле, а самим пользоваться им на Земле. Для того, чтоб держать вас, убаюканных этими сказками, в повиновении.

ГОЛОС. А если Бога нет, откуда всё?

ДУШКИН. Как откуда? От природы, конечно. Всё создала природа в результате развития. Вот революция победит, вы получите образование, и сами это увидите.

МОЛОДОЙ ОЗОРНОЙ ГОЛОС. И  человек, значит, оттуда?

ДУШКИН. Конечно. Ещё великий английский учёный-материалист Чарльз Дарвин доказал, что человек произошёл от обезьяны при помощи роли труда.

ТОТ ЖЕ ГОЛОС. Неверно это, товарищ командир.  Не от обезьяны -- от свиньи.

ДУШКИН. То-есть как это от свиньи? Почему от свиньи?

ГОЛОС. А почему от обезьяны?

ДУШКИН. Так ведь это в книгах написано. Я сам читал.

ГОЛОС. А я читал, что от свиньи!

ГУБЕНКО. Я тебе почитаю!

ГОЛОС ИЗ ТОЛПЫ. Да вы его не слушайте, товарищ командир, он у нас вообще чокнутый. Ей-Богу!

ГОЛОСА В ТОЛПЕ: -- Молчи, сука, не всё равно тебе?

-- Самого тебя произойдут... Тогда узнаешь.

-- И нас с тобой заодно. А мы – не любопытные.

ДУШКИН. Впрочем, это не важно. От кого бы ни произошёл человек, прав я или этот товарищ – ясно одно: Бог к этому вопросу никакого отношения не имеет. И не может иметь. Потому что его нет.

ГУБЕНКО. Ясно?

ГОЛОСА: –Ясно!  -- Да вроде ясно...

ГУБЕНКО. Кто у вас главный?

КТО-ТО ИЗ ТОЛПЫ. Да вон сидит – очкастый, с рукой.

ГОЛОС. Это всё он, товарищ командир!

СТЕПАН. Мы его сами арестовали, ей-Богу.

ГУБЕНКО. За что?

ГОЛОС. Вин воювать хотив.

ГУБЕНКО. А вы что – цветочки собирать?

ГРЫЦЬКО. Мы тилькы  ховаться.

ГУБЕНКО. А оборонялись почему?

ГОЛОСА: -- С перепугу, товарищ командир! – Вы ж неначе тыгра летилы.--И вси за вамы... –Жах! (подтаскивают атамана)

ГУБЕНКО (атаману) Ты кто такой?

АТАМАН. Борец за свободную Украину.

ГУБЕНКО. Ты, -- борец? Да я тебя одной рукой к Богу в рай отправлю! АТАМАН. Всех не отправите. Украина большая^

ГУБЕНКО. А мне всех и не надо, таких, как ты, парочку человек, и – порядок.

ХАИМ. (тянет атамана за рукав) Пиля, не дури! Тут не шутят.

ГОЛОСА: -Замовчь, гад!  - Хватит!  - Всэ йому мало!

АТАМАН.. Москалям продалысь! Быдло! Худоба! Чый вэрх, той и  пан? Да? (толпа бросается к Атаману)

ГОЛОСА: - Ич,гад!

- Вот собака!

                     - Да мы ему сейчас, товарищ командир!

АТАМАН. (его уже стиснули, тумаки отовсюду) Быдло! Всэ одно быдло!

ГРЫЦЬКО. (протиснулся) Цэ хто быдло?

ГОЛОСА:  - Ич пан! 

                              - Потоцькый з Прылук.

АТАМАН. Вси быдло! Вси! (Грыцъко наносит ему удар по голове)

ГОЛОС. Ну як, ваше пансьтво?

АТАМАН.  Гэть москалив з Украины!

ПРОНЗИТЕЛЬНЫЙ ГОЛОС. Киньчай собаку! (Толпа набрасывается на атамана) Киньчай!

ГУБЕНКО. Прекратить избиение! (безрезультатно) Прекратить, я говорю!  Стреляю!   (безрезультатно, потом залп в воздух, и толпа отпрянула, оставив на земле  тело атамана) Что с ним?

СТЕПАН. Никак дышит еще. (прислушивается, уверенно) Дышит.

ГУБЕНКО. Унести его. (Атамана уносят) Вы что, ополоумели? У себя в лесу, что ли?

ГОЛОСА: - Да он, гад, один погубить всех хотел. -Это всё он! -- Из-за него!..

ГУБЕНКО. ...Из-за него! Лазаря запели. Сучка не схочет, -- кобель не вскочит..

СТЕПАН. Какая сучка, какой кобель

ГУБЕНКО. Это кто тут такой умный? (молчание)

ГОЛОС. Вы уж нас простите, товарищ командир. Сдуру мы...

ГУБЕНКО. Сдуру! Вчера небось себе самым умным казался.

ГОЛОС. Самым не самым, а было.

ГУБЕНКО. А стрелял тогда почему?

ГОЛОСА:  --Так ведь от страха!    --Вы ж на коне, как архангел Гавриил!  -Ужасть!

ГУБЕНКО. Ну ладно, некогда мне тут  с  вами. (замечает Казанского и Ключицкого)  А эти почему здесь?

ДУШКИН. Помещения другого, нет.

ГУБЕНКО. Лучше б их в церковь. Всё-таки к богу ближе. Ну да ладно, не моё дело... (Хочет уйти)

СТЕПАН. Товарищ командир! (Губенко останавливается) Нельзя ли насчёт похлёбки чего-нибудь. Больно голодны.

ГУБЕНКО. Посмотрим... (Душкину) Скажи Горгоеву, пусть что-нибудь придумает. (Оба уходят)

КАЗАНСКИЙ.  Страшно....Страшные люди...

КЛЮЧИЦКИЙ.Обыкновенные русские люди, батенька.  Ошалели только малость....  Да ведь и есть от чего. Представьте  себе  человека, который накануне вечером принял у себя в Чухломе на сон грядущий шкалик горькой, а утром проснулся в завихрении истории, в самом центре  мирового катаклизма. А он и о существовании таких материй до тех пор не подозревал  и представить это, да еще в применении к своей чухломской жизни, никак не мог. Вот  и получается...

КАЗАНСКИЙ.  Всё равно страшно.

(начинают выходить из оцепенения бандиты)

ПЕЕВЫЙ.  Был  человек, и  нет человека. 

ВТОРОЙ. Продали, вот и нет...

ТРЕТИЙ. Дерьмо, а не человек.

ПЕРВЫЙ. Дерьмо-то дерьмо, а всё же...

ЧЕТВЁРТЫЙ. Вин биля нашого миста учитэлював... В нього тилькы маты е, а батько вмэр...

ПЕРВЫЙ. Каково-то ей теперь...

ПЯТЫЙ. Так по одному и кончим друг друга...

ТРЕТИЙ. Эх, собака стал народ.

МАТРОС. А по-моему, кончили его, и хрен с ним!  Он нас тоже под монастырь подвёл.

ХАИМ. Нет, он человек хороший. Это всё у него идея, а сам он – хороший.

МАТРОС. Так он же  тебя везде поносил! А ты его жалеешь.

ХАИМ. Что поносил! Что поносил! Я ж говорю:  это всё идея... А он меня везде  спасал, если хочешь знать. Детей моих не дал убить...

МАТРОС. А по-моему, подохнет, и  ладно. Надоел он мне. ПОЖИЛОЙ. Тебе-то что! Ты в Бога не  веруешь.. Тебе всё нипочём.

ГОЛОСА: -- Тоже до поры, до времени. Бог правду видит!

- Да не скоро  скажет!

- Зато уж как скажет!

ПОЖИЛОЙ. Гляди,  рыжий! Тоже Бога забыть надумал?

РЫЖИЙ. Да что вы, братцы! Я Бога помню. (Появляется Горгоев)

ГОРГОЕВ. А, запорожская сечь!  Хорошо погуляли? (увидев Ключицкого и Казанского) А этих уведите  в штаб. Их сейчас потребуют. (Их уводят)

СТЕПАН. (Грьщько) Это он!

ГРЫЦКО. Хто – ”он”?

СТЕПАН. Да он, штабс-капитан! Помнишь, говорил?

ГРЫЦЬКО. Ну!

ГОРГОЕВ. Чего ж молчите? Настроения разговаривать нет?

СТЕПАН. (тихо) Надо голос ему подать. (громко) Письмо султану писать собираемся. (Горгоев оглядывается) Только боимся, как бы кто точку раньше времени не поставил.

ГОРГОЕВ (узнаёт Степана), но не подаёт вида.  А не больно ли ты шустёр?

СТЕПАН. А чего тушеваться?

ГОЛОС. С ним, господин товарищ,  хорошо дерьмо есть. Пока ты ложку вынешь, всё кончит.

ЕЩЁ ГОЛОС.  Не  высовуйся!

СТЕПАН. Да что вы, братцы, кто высовуется?  Моё дело телячье.

ГОЛОС. А раз телячье – оскандалился – и стой.

ГОРГОЕВ.  Больно ты ловок, парень. Придётся тобой заняться. Следуй за мной.    (Горгоев и Степан уходят)

ПЕРВЬЙ. Ну вот, теперь и этого... Я ж говорю: по одному всех кончат.

ВТОРОЙ.  Чека он, видать...

КОНВОИР. Кака тебе чека? Это ж начпрод!

       (действие переносится  в помещение  штаба)

ГОРГОЕВ.  (вводя Степана) Это со мной. (закрывает дверь) Ну, здравствуй, Степан! Сколько лет, сколько зим!

СТЕПАН. Немного, Ваше сиятельство! Зато -- какие!

ГОРГОЕВ. (испуганно) Тсс! Какое я тебе сиятельство! Забудь! Я не сиятельство, а товарищ командир.

СТЕПАН. Здравия желаю, товарищ командир!

ГОРГОЕВ. Другой разговор. Почти то, что надо.

СТЕПАН. Вы что же теперь - в строевую перешли?

ГОРГОЕВ (вразумляюще) Нет, что ты!  Советская  власть нуждается в  специалистах и использует их соответственно квалификации.

СТЕПАН. (осторожно) А тут как, товарищ командир, жигь можно?

ГОРГОЕВ. Можно, но не более того...  Мировая революция требует. Понял?

СТЕПАН. (солидно) Само собой.

ГОРГОЕВ. То-то.

СТЕПАН. Ну а ежели вообще...

ГОРГОЕВ. Вообще -- не выйдет.  Тут шуток люди не понимают. Чуть что – и конец. 

СТЕПАН. (притворно вздыхает) Чижолая жизнь... Тем  более, война. Ведь, не дай Бог, и в плен попасть можно...

ГОРГОЕВ. Это ты брось. Это мне не  подходит.   (Степан молчит) Не можешь понять, почему? (Степан неопределённо мычит)  Ну... Во-первых, я на могу изменить трудящимся всего мира. Душа  не  позволяет.

СТЕПАН (уныло) Оно  конечно.

ГОРГОЕВ. Во-вторых, мне надоели некоторые обременительные  предрассудки паразитического класса...

СТЕПАН. (столь же уныло) Ага...

ГОРГОЕВ. А в третьих, -- дураков нет. (Степан молчит)  Что, опять непонятно?

СТЕПАН. Не то, чтобы совсем,   а всё же....

ГОРГОЕВ. Короче говоря, старому миру всё равно конец.  Значит – Да здравствует мировая революция!

СТЕПАН. Ну а ежели сказать -- жить?  Тогда как?

ГОРГОЕВ. (громко) Советская власть -- власть трудящихся. А мы с тобой кто  --  паразиты, что- ли?

СТЕПАН. Помилуй Бог!

ГОРГОЕВ. Ну вот, а ты сомневаешься.

СТЕПАН. Ну а дальше, дальше-то как?

ГОРГОЕВ. Дальше сама жизнь покажет. Дожить надо.

СТЕПАН (радостно) Понял!

ГОРГОЕВ. То-то... Долго приходится в тебя, Степан, революционную идеологию вдалбливатъ.

СТЕПАН. Виноват! С непривычки.

ГОРГОЕВ. Значит, согласен?

СТЕПАН. Какой разговор!

(Входит Виктория)

ВИКТОРИЯ. Здравствуйте, товарищ Горгоев!

ГОРГОЕВ. Здравия желаю, милочка! (Ухитряется поцеловать Виктории руку) Ах, опять! Извиняюсь - не милочка, а товарищ комиссар.

ВИКТОРИЯ. Послушайте, Горгоев. Неужели вам не надоело видеть во мне только женщину?

ГОРГОЕВ.  Да нет, знаете... А, чорт! Простите, товарищ комиссар! Опять это проклятое  воспитание, пережитки прошлого. И внешность у вас такая - заставляет забываться.

ВИКТОРИЯ. Мне ваши комплименты ни к чему. Вообще, комплименты -- жалкая компенсация за рабское  существование  женщины. Я надеюсь, вы понимаете, что я не раба.

ГОРГОЕВ. Как не понимать!

ВИКТОРИЯ.  Во всяком случае для вас я не женщина, а комиссар. Вы вообще не из  тех мужчин, к которым я могу испытывать  влечение.

ГОРГОЕВ. Ничего  не  поделаешь. Придётся жить с разбитым сердцем.

ВИКТОРИЯ. Оставьте свой гусарский юмор  при себе, товарищ Горгоев. Кстати, чем вы здесь занимаетесь?

ГОРГОЕВ. Выясняю наличие фуража в окрестностях. А кроме того, занимаюсь пропагандой и агитацией -  вот этого  заблудшего сына крестьянского класса убедил перейти  на нашу сторону.

ВИКТОРИЯ. Хотите вступить в Красную Армию, товарищ?

СТЕПАН. (вскакивает) Так точно, товарищ комиссар!

ВИКТОРИЯ. А почему до сих пор  не вступили?

СТЕПАН. По глупости. Да и где она была, Красная Армия. Я по всяким отрядам мотался. У Григорьева был, у Маруськи тоже,  к Махне – и то приставал!.. Всё не  то.

ВИКТОРИЯ. А что -- не то?

СТЕПАН. Врут, и солидности никакой. (подумав) Спасибо, вот товарищ командир мне глаза раскрыл. (Прочувствованно) Ведь вот и командир -- по старому считать, не меньше подполковника, -- а со мной тут, как с родным сыном...

ГОРГОЕВ. Прошу направить его ко мне ездовым - я его перевоспитаю.

ВИКТОРИЯ. А не слишком ли крепок этот парень для обоза?

ГОРГОЕВ. Так нам ведь и в экспедиции приходится выезжать - дело  нелёгкое  по нынешнему времени. Потом я его по империалистической войне знаю - вместе служили -- специалист!  Конечно, он несознателен, но стихийно всегда ненавидел эксплуатацию.

СТЕПАН. Да-да... Это -- да...

ВИКТОРИЯ. Хорошо. Я согласна. Под вашу ответственность.

ГОРГОЕВ. (Степану) Ну, пошли, товарищ на переобмундирование (выходит)

СТЕПАН.   Слушаюсь.  (Уходит вслед за Горгоевым)

 

(Виктория села за стол, и тут же появляются Казачка, Верховцев и Губенко)

КАЗАЧКА. Все на месте? Благодарю за точность.  Товарищ адъютант! (появляется Ластецкий) Приведите  этого... как его... профессора. 

ЛАСТЕЦКИЙ.  (козыряет) Слушаюсь, товарищ представитель Центра. (выходит, и тут же в сопровождении конвоира появляется Ключицкий)

КОНВОИР.  По вашему приказанию пленный доставлен.

КАЗАЧКА.   Потапов?  Ты?

ПОТАПОВ.  Я,  Анна Борисовна.

КАЗАЧКА. Здравствуй, Потапов. Давненько мы с тобой не виделись... (присутствующим) Рекомендую – настоящий питерский пролетарий, коренной выборжец....

ПОТАПОВ. Я не один  тут питерский... Да и знают меня некоторые...

КАЗАЧКА. Да? (начинает что-то понимать) А почему ты рядовой, Потапов?

ПОТАПОВ. А ума набираюсь.

КАЗАЧКА. То-есть как?

ПОТАПОВ. А вот, старый дружок (показывает на Губенко) по-советовал. А мне-то  что? Мне  всё равно  в каком звании -- лишь  бы за революцию.

ГУБЕНКО. Горлопан ты.

ПОТАПОВ. Ну  уж это ты  врёшь. Для тебя все, кто тебе возражают,  горлопаны.

КАЗАЧКА. Так тебя, значит, что -- сместили?

ПОТАПОВ. Да. Я полком командовал. Любит он, чтоб перед ним лебезили. А я это считаю нарушением дисциплины.

КАЗАЧКА. Ладно, Потапов, разберёмся...

ПОТАПОВ. Да не во мне дело. Но ведь война кончится – как с ним жить будем?

КАЗАЧКА. Разберёмся, Потапов. Попозже. А пока приведи второго пленнога. (Ключицкому) Садитесь, пожалуйста. (Тот садится) Кто вы такой?

ВИКТОРИЯ. Это профессор Ключицкий, Анна Борисовна.  Историк.

КАЗАЧКА. Вы удостоверяете его личность?

ВИКТОРИЯ. Конечно. Осип Васильевич Ключицкий -- отец моей гимназической подруги.

КАЗАЧКА. А знаете, профессор, я когда-то в тюрьме читала Ваш- курс русской истории. Очень интересно.

КЛЮЧИЦКИЙ. Весьма польщён.

КАЗАЧКА. Впрочем должна сказать прямо. Картина мира мне от него ясней не стала. Нет, не стала.

КЛЮЧИЦКИЙ. Хорошо вас  понимаю.

КАЗАЧКА. Позвольте полюбопытствовать, профессор, как вы относитесь к нам?

КЛЮЧИЦКИЙ. Как вы изолили заметить,  ясной картины мира у меня нет. Идей ваших не разделяю. Но -- принимаю вас, как свершившийся факт.

ГУБЕНКО. Прямо говори, контра!

КЛЮЧИЦКИЙ. А я и говорю прямо.

КАЗАЧКА. Да, в прямоте вам не откажешь. Что ж, спасибо и на том...

ГУБЕНКО.  Да он же издевается!

ВИКТОРИЯ. Валя, профессор...

ГУБЕНКО. 3наю, что профессор. По бороде видно. Профессор кислых щей.

КЛЮЧИЦКИЙ.  Вот именно. А в щах сейчас как раз и нехватка...

ВЕРХОВЦЕВ. Да будет тебе, Валентин Федотович!   Ведь мы делом занимаемся.

КАЗАЧКА. (с любопытством) А скажите, профессор, какой политический  строй кажется вам наиболее предпочтительным?

КЛЮЧИЦКИЙ. Просвещённьй абсолютизм,  с Вашего разрешения.

ВЕРХОВЦЕВ. Странная идея в наше время...

КЛЮЧИЦКИЙ. К сожалению,  не только в наше.. Вообще утопическая...

ГУБЕНКО. Учёный ты человек, профессор, все слова знаешь... Моя бы воля,  ты б их давно позабыл!

ВЕРХОВЦЕВ. Брось, Валентин Федотыч!

ГУБЕНКО. А чего  он сказал, ему нравится?

ВЕРХОВЦЕВ.  Просвещённый абсолютизм.  Это когда страной правит неограниченный монарх...

ГУБЕНКО. (Привстаёт)   Что?

ВЕРХОВЦЕВ   ...опирающийся на философов и учёных. Так, кажется?

КЛЮЧИЦКИЙ.  Да, пожалуй.

ГУБЕНКО.  Ах ты, гад!   Видали мы твою неограниченную,  знаем!

КЛЮЧИЦКИЙ.  Вам повезло.  Вы единственный за все века, кто это видел.

ГУБЕНКО. Расстрелять его надо.

КАЗАЧКА. Ни в коем случае. Я считаю, что эта с позволения сказать идея профессора  -- никак не может помешать поступательному развитию революции.

КЛЮЧИЦКИЙ. Совершенно с Вами согласен.

КАЗАЧКА. А вот знания профессора могут нам пригодиться.

КЛЮЧИЦКИЙ. Очень приятно слышатъ. Но ведь картина мира, как Вы  изволили заметить, от них ясней не становится...

КАЗАЧКА. Это неважно. От вас мы возьмём только знание  фактов.

КЛЮЧИЦКИЙ. Ну уж нет, матушка. Обратитесь лучше к Иловайскому. Очень знающий человек.

ГУБЕНКО. Да  что  вы тут с ним разговариваете? Он в глаза   саботирует, а вы с ним  бламанже разводите. (Начинает растегивать кобуру)

ВЕРХОВЦЕВ. (хватая его за руку) Валентин Федотович!

ВИКТОРИЯ. (помогая Верховцеву) Валя! Опомнись! Ты  что?

ГУБЕНКО. (вырываясь) Пусти,  комиссар!  Пусти! Добром прошу! Не смотри, что у меня  рука  ранена...

ВИКТОРИЯ. Валя, перестань!

ГУБЕНКО.  Опутали, как быка и тащут. Пусти. Прилипла, как репей. (Отшвыривает Викторию, она сразу поворачивается и выходит из комнаты) Пусти , комиссар, пусти! (Вводят Казанского. В это время Губенко отшвыривает Верховцева) Слаб ты еще против черноморского матроса! Кишка тонка! (Поворачивается к Ключицкому, выхватывает револьвер) Ну, папаша!

КАЗАЧКА. (До этого она наблюдала за всем, сохраняя непроницаемое

выражение лица. От этого сейчас ее голос звучит особенно  резко) Товарищ Губенко! (Губенко вздрагивает) Прекратите  немедленно это безобразие.

ГУБЕНКО. Что ж, как  Ростов брать, так Губенко, а чуть что – ”безобразие”!.. На "вы" обзываешь? Да я...

КАЗАЧКА. Товарищ Губенко. Немедленно придите в себя, или я отстраню вас от командования армией.   ???дивизией???)

ГУБЕНКО. Ты ?  Меня ? 

КАЗАЧКА. Не я, а партия, которой вы себя сейчас противопоставили.

ГУБЕНКО. Меня отстранить? Да я тебя сейчас (наводит револьвер на

Казачку.

КАЗАЧКА. (оставаясь неподвижной, спокойно) Спрячьте револьвер. ГУБЕНКО. Да ты что смотришь? Что смотришь? Ты смерти своей в глаза смотришь.

КАЗАЧКА.  Что ж, для меня это дело привычное. Для коммуниста почётна смерть от вражеской пули.

ГУБЕНКО (сникает) Уж и  от вражеской! Неужто какой-то буржуйский  профессор вам дороже  заслуженного красного командира?

КАЗАЧКА. Нет, мы уважаем ваши заслуги, ценим ваш авторитет,  товарищ Губенко.  Но только до тех пор, пока это служит делу партии. А если нет, партия умеет сметать и не такие авторитеты. Как вам не стыдно!  Как вы при своих заслугах могли допустить такие партизан­ские выходки? Норов свой надо деркатъ в руках, товарищ Губенко! Ну,  ладно. Подробней поговорим потом. А пока оставьте нас -- нам работать надо. (Губенко уходит) И ты, Потапов, свободен.  (Потапов уходит)

КАЗАНСКИЙ.  Только эта непривычная для меня обстановка мешает мне аплодировать  вам и кричать: ”Браво!”

КАЗАЧКА.  Вот как - отчего же?

КАЗАНСКИЙ.  Здорово вы осадили этого  хама!

КАЗАЧКА. Дело не в хамстве, а в недисциплинированности. А насчёт того, что Вы называете хамством -- что делать? -- ему негде было приобрести изящные манеры. Но мы умеем не только осаживатъ, но и работатъ с такими людьми. Я думаю, сегодня вы убедились в этом.

КАЗАНСКИЙ. Мне не хотелось бы делать таких обобщений.

КЛЮЧИЦКИЙ. Мне кажется, что мой более молодой товарищ по  несчастью полагает, что вы привели в движение всех хамов,а сможете осадить только некоторых.

КАЗАЧКА. Тем  не  менее, мы  наводим  порядок и  выигрываем  войну.

КАЗАНСКИЙ. Меня это больше не касается. Россия гибнет.

КАЗАЧКА.  И вы тоже  так думаете, профессор?

КЛЮЧИЦКИЙ. Я историк, а не пророк. Но хочется верить, что всё образуется.

КАЗАЧКА, Не образуется -- мы образуем.  Ну вот что, профессор. Несмотря  на все расхождения между нами, ни вы, ни ваша, так сказать,  идея для нас  опасности не представляет. Можете быть свободным...

КЛЮЧИЦКИЙ. Благодарю вас. (направляется к выходу)

КАЗАЧКА. Где ваша семья?

КЛЮЧИЦКИЙ. В Ростове.

КАЗАЧКА. Вам помогут добраться. Обратитесь к подруге вашей дочери. До свидания.

КЛЮЧИЦКИЙ. Благодарю Вас. До свидания. (уходит. Перед выходом:) Всё  у  меня  расхождения: то с Соловьёвым, то с этой дамой... В оппонентах недостатка нет. (Уходит)

КАЗАЧКА. Вот что подполковник. Вы, конечно, понимаете, что мы с Вами -- классовые враги?

КАЗАНСКИЙ. Возможно, это называется так.

КАЗАЧКА. Так оно и называется. Поэтому, говоря о том, что Ваша жизнь может быть спасена, я отнюдь не хочу притворяться Вашей благодетельницей.

КАЗАНСКИЙ. Благодарю за откровенность. Могу только добавить, что в благодеяниях я не нуждаюсь. Да и жизнью не дорожу.

КАЗАЧКА. Оставьте на минуту свои ръщарские амбиции, и давайте говорить серьёзно. Надеюсь, Вы понимаете, что Белое дело проиграно ?

 КАЗАНСКИЙ. Я ведь сказал -- Россия гибнет.

КАЗАЧКА. Ваша -- может быть... Скажите, подполковник,  Вам известно, что  белополяки перешли нашу границу и начали  войну?

КАЗАНСКИЙ. Начинается. Теперь будут разрывать Россию на куски.

 КАЗАЧКА. Не разорвут. Мы не дадим. Между прочим многие бывшие офицеры (вьнимает газету) теперь сотрудничают с нами. Из патриотизма. Не хотите ли разделить их судьбу? Могу вам помочь в этом. Кстати, вот  обращение генерала Брусилова к русским офицерам - не хотите ли ознакомиться? 

КАЗАНСКИЙ. Любопытно.

КАЗАЧКА. Прочтите. (Передаёт газету). Интересно, как вы к этому отнесётесь. Ну, не будем мешать подполковнику. (Уходит. Верховцев тоже.)

  (На площади к пленным подходит конвоир)

КОНВОИР. А кто здесь товарищ еврей?  (общее недоумение)

ХАИМ. Наверно, это  я... А что?

КОНВОИР. Идём, вызывают. (уходят)

БАНДИТ. Гляди,а?.. И этого взяли.

 (Опять штаб. Входит Ластецкий)

ЛАСТЕЦКИЙ. (тихо подходит к Казанскому) Здравствуй, Казанский!

КАЗАНСКИЙ. (отрываясь от чтения) Ластецкий? Какими судьбами?

ЛАСТЕЦКИЙ. Служу здесь в должности адъютанта комдива.

КАЗАНСКИЙ. Так это действительно тебя я, значит, видел,  когда  меня сюда вели?

ЛАСТЕЦКИЙ. (растерянно) Меня... И я тебя видел...

КАЗАНСКИЙ. Я не мог поверить глазам. Думал,  галлюцинация.

(пауза) И не стыдно?

ЛАСТЕЦКИЙ. А что было, делать?

КАЗАНСКИЙ. Будто не знаешь -- пробираться на Юг,  как все честные, офицеры.

ЛАСТЕЦКИЙ. У меня на руках была больная мать... Я не мог рисковатъ.

КАЗАНСКИЙ. Ну и как служится?

ЛАСТЕЦКИЙ. Как сказать? По-всякому.

КАЗАНСКИЙ. Адъютант комдива. Вообще-то говоря у нас бы ты такой карьеры не сделал.

ЛАСТЕЦКИЙ. Я не гнался за карьерой.

КАЗАНСКИЙ. Однако же, приятно?.!!!!

ЛАСТЕЦКИЙ.  Подумаешь, карьера!   Иные прапорщики штабами фронтов заворачивают, а поручик Тухачевский – тот  вообще...

КАЗАНСКИЙ.   Выходит,  и  здесь  тебя обошли.

ЛАСТЕЦКИЙ. Я не  жалуюсь.

КАЗАНСКИЙ.   Конечно.  И  здесь  какой-никакой мундир, иллюзия  власти и возможность  тайком получать некоторые  радости... Остальное  тебя всетда интересовало  меньше.

ЛАСТЕЦКИЙ. А вы, умники? А вы на что годны оказались? И потом я знаю, как Ваша  братия  развлекается!.. Видел следы в Ростове...

КАЗАНСКИЙ. Что ж, и у нас таких,  как ты, хоть пруд пруди...

ЛАСТЕЦКИЙ. Вот видишь, и сам признаёшь. А меня ругаешь.       (Казанский безнадёжно машет рукой). Думаешь, я один? Только в нашей армии из нашего выпуска несколько человек... Вот например здесь рядом Горгоев.

КАЗАНСКИЙ. Это которого из полка выгнали?

ЛАСТЕЦКИЙ. Он потом служил в армии   интендантом. И здесь тоже  по этой  специальности. Да я его сейчас позову -- он тут где-то рядом возится. (кричит в окно) Горгоев! Иди сюда! Дело есть. (Голос Горгоева: "Сейчас !."). А знаешь, что я тебе скажу, Казанский? Шёл бы ты к нам! (Ка занский удивлён) Право! Я ведь тебе зла не желаю. Я,  если хочешь знать, всегда тебя любил... восхищался тобой... Это ты меня не замечал. Да  что уж теперь!.. Только мне  не хотелось бы... Чтоб ты так... Ни за синь порох... А сейчас  момент  благоприятный... Война с Польшей...

КАЗАНСКИЙ. Странно!  Только что мне это же предлагали    комиссары.

ЛАСТЕЦКИЙ. Вот видишь! (входит Горгоев)

ГОРГОЕВ (скрывая неуверенность) Ба! Знакомые  все лица! Здравствуй, Казанский!  (протягивает руку, она повисает)  Ты что, за старое?  Зря! И вообще -- ты-то тут при чём? Ты ведь и  в  карты не играешь!

КАЗАНСКИЙ (рука за спиной). Не играю, милостивый государь. Но понятия чести для меня по-прежнему реальны.

ГОРГОЕВ. Что ты, дорогуша! Честь теперь - классовое понятие. Давно забыто, как деталь проклятого  прошлого. Диалектики ты не понимаешь – отстал. Но хоть ты меня так встречаешь, я рад. Душевно рад видеть тебя живым и здоровым. Хотя и в таком печальном положении,  поверь. Я постараюсь все, всё для тебя сделать...

ЛАСТЕЦКИЙ. Ему предложили перейти  к нам, а он раздумывает.

ГОРГОЕВ.  Переходи, милый, переходи... Вместе  служить  будем...

КАЗАНСКИЙ. То-есть  вместе  нарушать присягу,  воевать против своих...

ГОРГОЕВ. Что ты, батенька! Свои   уже давно на корабли погрузились.  Воевать будешь с поляками.  Переходи, милый, переходи! (Ластецкому) Вот имей дело с идеалистами. Хоть с теми,  хоть с этими -- тебя же и обложат... А всё-таки жаль его... Ведь теперь  пропасть - раз плюнуть.

(Уходит. Казанский раздражённо уходит в холодную)

ЛАСТЕЦКИЙ (вслед) Смотри, Казанский, не опоздай.

       (хочет  уйти, но в дверях  встречает Ключицкого, он немного навеселе) 

КЛЮЧИЦКИЙ. Скажите, дорогой, вы наверно знаете,  как  мне   добраться  до Ростова?  На чём? Обещали помочь, а концов не  сыщешь...

ЛАСТЕЦКИЙ. По ньнешним  временам это непросто. Но вам наверняка помогут. Начальство к вам вполне благосклонно. Подождите здесь, я  справлюсь. (Хочет уйти.)

КЛЮЧИЦКИЙ.  Постойте, дорогой. (Ластецкий задерживается). Вы  тут употребили одно занятное словцо  --  ”начальство”.   Оно что,  у вас уже тоже в ходу?

ЛАСТЕЦКИЙ. Не в слове дело.

КЛЮЧИЦКИЙ. Но всё-таки вы его  употребляете. Видно, есть в нём что-то успокоительное, привычное? Нравится  Вам оно, правда?

ЛАСТЕЦКИЙ. (подумав) А что? Я люблю порядок.

КЛЮЧИЦКИЙ.  Любой порядок?

ЛАСТЕЦКИЙ. Сказать по правде,  любой. Я человек маленький и отлично сознаю это.  А  маленькому человеку нужен порядок.

КЛЮЧИЦКИЙ. А когда порядок утвердится,  Вы своё положение  будете считать вполне обеспеченным?

ЛАСТЕЦКИЙ. Конечно.  Я ведь человек исполнительный, умеющий подчиняться. И скажу без всякого хвастовства -- не трус.  Как-никак, Георгиевским орденом награждён... Это только во время беспорядка такими людьми мало дорожат. А порядок наведут - жить можно будет... Ну, приятно было побеседовать с культурным человеком. Но извините -- у меня дела... Время суровое: у каждого свой круг обязанностей. (Уходит)

КЛЮЧИЦКИЙ. (вслед) Пошёл! Круг обязанностей исполнять пошёл! Вот же есть люди -- всегда себе  круг находят... И как это им удаётся? А ты, Осип Васильев, никак в круг не попадёшь, всё  тебе концы мерещатся. А ухватишься - глядь!   - никакого конца нет. Самая серёдка... А в  кругу оно вроде и спокойней:  нет концов -- и нет,  и искать их не  с  чего.  И чего тебе надо? Признания? Так тебя ведь с пелёнок признают!..  На твои  лекции барышни   со всего Петербурга съезжались - ни  дать, ни взятъ - тенор. Да и большевики - уж на что мужчины несантимснтальные  - и то тебя издают. Хоть с предисловиями,  а  издают... Так чего тебе надо? В круг тебе пора, в круг... Спасибо, добрые люди на Руси  не перевелись  --  поднесли сегодня,  как хорошему человеку. Полегчало... А если я не хочу в круг? А если я сопьюсь с круга?.. А любишь ты  русского  человека,  любишь. Только  смотри, чтоб  тебя,  раба Божьего, вместе  с твоей любовью к стенке не поставили... Время теперь такое -- шутки не поймут и поставят... Али забоялся? Не надо бояться Осип Васильев, шутить ты всё  равно  будешь - вера у тебя такая... Ну так постой за веру, Осип  Васильев!  (Появляется Виктория)

ВИКТОРИЯ. Осип Васильевич! Напрасно вы думаете, что о вас забыли. Скоро мы выступаем на Ростов. Вы поедете с обозом -- я договорилась.

КЛЮЧИЦКИЙ. Благодарю Вас, Марфа Посадница, благодарю вас.

ВИКТОРИЯ.  Осип Васкльевич, Вы опять? А я думала, Вы с этим покончили.

КЛЮЧИЦКИЙ. Это вы насчёт водочки? Не могу я не пить. Профессия не  позволяет.

ВИКТОРИЯ. Профессия?  При чём здесь профессия?

КЛЮЧИЦКИЙ. Если непьющий человек скажет Вам,  что  знает и понимает русскую историю,  плюньте ему в глаза. Врёт.

ВИКТОРИЯ (смеётся) Неужели это так фатально?

КЛЮЧИЦКИЙ.  А иначе ему не свести концы с концами. В жёлтьй дом попадёт.

ВИКТОРИЯ. Осип Васильевич, я давно хочу задать вам один вопрос. Я правильно  Вас   поняла?  -- вы действительно верите в нашу победу?

КЛЮЧИЦКИЙ. Мало сказать – верю.  Знаю. Я еще больше знаю.  (лукаво) Однако не скажу.

ВИКТОРИЯ. (мечтательно) Ну, только бы победить!.. А там... (Входит Губенко)

ГУБЕНКО.  Ну, ладно, Вика. Хватит. Скоро выступаем, надо собираться. Пошли. 

ВИКТОРИЯ. Я тебе сказала:  никуда я больше с тобой не пойду.

 ГУБЕНКО. Генеральская кровь дурит! (резко выходит)

 КЛЮЧИЦКИЙ. Чем этот витязь опять недоволен?

ВИКТОРИЯ. Я была его женой,  а сегодня ушла от него.

КЛЮЧИЦКИЙ. Бедная вы моя...

ВИКТОРИЯ. Что вы, Осип Васильевич! Я нисколько не страдаю. У нас свобода чувства.

КЛЮЧИЦКИЙ.  И-и,  ма-туш-ка!  Свобода чувства  – она  всегда была.  Вы уж мне поверьте. Люди только скрывали это. И никого это  ни  от чего не  спасало. Вот например, не в обиду Вам будь сказано, Ваша прабабка, фрейлина Елизаветы, -- овдовев, такая сделалась феминистка! -- куда нынешним. Правда, напоролась она однажды на заезжего французика - чуть всё не спустила... Спасибо,  братья вступились. Съезди ли с ним  на Острова, погуляли,   француз на другой день и помер. От чахотки.

Нет,  свобода чувства всегда была, -- чувства,  матушка, не всегда бывают. И дай Вам Бог когда-нибудь испытать это...

ВИКТОРИЯ. Что испытать?

КЛЮЧИЦКИЙ. Да чувство,  лишающее свободы.

ВИКТОРИЯ. Что вы говорите?  Вы считаете, что я могу быть рабой мужчины?..

КЛЮЧИЦКИЙ. Если  повезёт, матушка,  если повезёт.

ВИКТОРИЯ. (обиженно) Да ладно Вам, Осип Васильевич!..  0тдохните лучше. (Уходит.) Но только  Ключицкий начинает располагаться, вбегает Душкин)

ДУШКИН. А я вас везде ищу, профессор. Хорошо, что вы еще не уехали.

КЛЮЧИЦКИЙ. Чем могу быть полезен?

ДУШКИН. Вы,  собственно говоря, по какой части профессор?

КЛЮЧИЦКИЙ. Занимался русской историей.

ДУШКИН. Жаль.

КЛЮЧИЦКИЙ.  Это еще  почему?

ДУШКИН. Нам надо прослушать лекцию о Парижской Коммуне... А может быть,  всё-таки прочтёте? Поможете?

КЛЮЧИЦКИЙ. С радостью бы. Но не занимался я этим.

ДУШКИН. А чем вы тогда  занимались?

КЛЮЧИЦКИЙ. Смутньм временем. Норманскую легенду исследовал...

ДУШКИН. Что это еще за легенды в науке?

КЛЮЧИЦКИЙ. Да выяснял, действительно ли славяне добровольно пригласили  варягов княжити и володети собой, кто такие были варяги...

ДУШКИН. И это в такое время? С точки зрения интернационалиста --  всё  равно, кто кого пригласил. Не тем вы занимались, профессор. Вместо того, чтобы сеять свет знания, укрепляли национальные предрассудки, (смягчается). Я вас не обвиняю, я понимаю, что вас так учили. Но  всё же... 

        (Появляются Горгоев и Хаим. Последний в красноармейской форме.)

ГОРГОЕВ. Товарищ комиссар, заступитесь. Его тут хотят в строй определить. А какой он строевик? Бывшиий служащий фирмы ”Бродский и сыновья”. Угнетённый еврей. Когда он узнал, что евреи у нас в почёте, даже прослезился. Он ведь природный рядовой снабжения. Мне без него зарез, а его в строй...

ДУШКИН. Хаим Шмуклер,  это  ты?

ХАИМ. Конечно я. А что?

ДУШКИН., Что ты тут  делаешь?

ШМУКЛЕР. Вот, в армию поступил.

ДУШКИН. Зачем?

ШМУКЛЕР.  Как, зачем?

ДУШКИН. А так зачем. Ты ж эксплуататор.

ШМУКЛЕР. Я?..  Посмотрите  на него!  Эксплуататор! Я давно, бедняк. Гол, как  сокол.  А что?  Красные  пришли – дай,  буржуй. Белые пришли – дай, жид!   А у меня что -- бездонная бочка? В конце концов я не  сам Бродский,  я только работал на Бродского.

ДУШКИН. (неподкупно) А во время забастовки  ты кого поддерживал, кому служил?

ШМУКЛЕР. Мешигенер!   А что я мог сделать? Он бы меня  со  службы прогнал. А у меня – дети.  

ГОРГОЕВ. У него  всё  отобрали,  товарищ комиссар.  Теперь он чистый пролетарий. Пролетарий снабжения... Пролетарий ты,  Шмуклер?

ШМУКЛЕР. А кто же еще? Гол, как сокол!

ДУШКИН. А где твои дети?

ШМУКЛЕР. Дома,  не спрашивай.

ГОРГОЕВ. Его в банду насильно мобилизовали. Сказали: не пойдёшь -- всех перережем! (самодовольно) Всем нужны работники снабжения.  

ШМУКЛЕР. Цурес им нужны! Они сами снабжаются – тащат что могут. Это Пилип Иванович интендантство хотел устроить...  Мечтатель несчастный... Из-за него я уже три месяца семьи не видел.

ДУШКИН. Ну, а как там вообще дела в местечке?...

ШМУКЛЕР. Если это называется ”дела”, то что такое несчастье? Там всех давно перерезали!  Несколько раз! Удивляюсь, откуда там вообще еще люди есть!

ДУШКИН. (робко) А мои как?

ШМУКЛЕР. Твои у тёщи в Полонном живут. Их никто не трогает. И отец у тебя раввин -- имеет значение всё-таки.

ДУШКИН. Ну чорт с тобой, оставайся. Занимайся снабжением.

ШМУКЛЕР. Оставайся! А что мне еще делать!

ГОРГОЕВ. Ну, хватит болтать. Надо список проверить.

ШМУКЛЕР. Иду, иду. (уходит)

ДУШКИН. Жаль его.

ГОРГОЕВ. (комиссару) Конечно! Тяжело живут евреи при капитализме, товарищ комиссар.

ДУШКИН. При капитализме плохо не только евреям.

ГОРГОЕВ. Трудно возразить! (уходит)

ДУШКИН. Вот, профессор! А вы говорите -- легенды! Вот к чему ваши  легенды приводят!.. Кровь льётся.  Кровь!

КЛЮЧИЦКИЙ. Да, дорогой. Смотрим проницательно,  видим умозрительно.

ДУШКИН. А вы шутник, профессор.

КЛЮЧИЦКИЙ. Что  поделаешь! Вера у меня такая.

ДУШКИН. Смотрите. Дело ваше. (уходит)                                                                                                                          

(Опять площадь. К пленным повстанцам подходит Степан.)

СТЕПАН. Здорово, братцы.

ГОЛОСА:  -- Стьопо, живый! -- Живой! -- Гляди,  форма на ём!.. -- Они тебя что ж, к себе приняли?

СТЕПАН.  И вас примут... Им люди нужны... А мы у них числимся как социально близкие... Вроде свои.

ГРЫЦЬКО.  Так ты шо -- идэйный тэпэр?

СТЕПАН. Жить захочешь -- станешь. (тихо, Грыцько) А ты что зажурился,  Грыцько? Из-за продармейца?..

ГРЫЦЬКО. Як же  тут  не журытысь? Страшно.

СТЕПАН. Не  бойсь. Никто не узнает. Будем живы  -- не помрём.

МАТРОС. А командир тут наш, черноморский, Губенко с ”Упоительного”. Здорово! Так может и я когда-нибудь кавторангом стану.

СТЕПАН. Меньше, чем на адмирала, не соглашайся.  Где ж это  видано -- такого парня, -- и кавторангом?

МАТРОС. А ты не  смейся, пехота! Всё может быть – свои ведь.

СТЕПАН. Верёвка у них тебе своя.

МАТРОС. Да посуди сам. Они ненавидят буржуев,  я их, гадов, терпеть не могу! Они в Бога не верят, -- и я на это дело давно  с прибором положил!.. Теперь опять-таки -- они храбрые  ребята, и я  ничего!  Козырять у них не положено, и мне это противно... Одно только – от дисциплины я малость поотвык. Но с другой стороны, без неё нашему брату -- хана. Только одно обидно – чует моё сердце, -- кончается всё это...

ГРЫЦЬКО. Шо кинчаетъся?

МАТРОС. Как что? Заварушка!..  Революция, контрибуция, красные, белые, зелёные... А я б еще погулял...  Самый возраст... Неохота мне что-то пахать.

ГРЫЦЬКО.  Дурэнь ты, и бильш нихто... Якбы воно кинчалось. Ни, цэ, мабуть, николы нэ закинчыться...

МАТРОС. Не говори!  Я чувствую...  Народ воевать утомился, на печь к бабе потянуло.   (появляется Виктория, она слышит последние слова)

 ВИКТОРИЯ. А вам, товарищ, хочется продолжать революцию?

МАТРОС. Хочется, барышня, хочется. 

СТЕПАН. Какая тебе барьшня.  Это товарищ комиссар!

МАТРОС. До чего же у большевиков комиссары симпатичные иногда бывают!.. А что касается революции -- то я со всей душой.

ВИКТОРИЯ. Да,  товарищи! Революция так быстро не закончится.  Пока хоть где-нибудь трудящиеся не свободны -- революция продолжается.

ГРЫЦЬКО.  Так шо,  до тиеи поры нам и дома нэ  бувать?

ВИКТОРИЯ.  Подождите, товарищ, не  в этом дело.

ГРЫЦЬКО. Так може мы так николы и до дому нэ прыйдэм?

ВИКТОРИЯ.  Почему никогда? Нам помогут рабочие и крестьяне всего мира...

СТЕПАН.  Помогут, как не помочь! В два счёта помогут!..

ВИКТОРИЯ. И вам тоже надо включаться в общую борьбу. А вы  в лесах отсиживаетесь по своей несознательности. (Повстанцы молчат) Ну что, христолюбивое воинство,  что дальше делать будете?

ГРЫЦЬКО. Товарыш комиссар! А як мы пидемо до вас, то хто мы у вас тоди будэмо? 

ВИКТОРИЯ. Тогда вы будете бойцами революции со  всеми вытекающими правами и льготами.

ГОЛОС. Хорошо! Хочь к берегу прибьёмся...

ВИКТОРИЯ.  Я уверена, что  вы оправдаете доверие реввоенсовета армии и всего мирового пролетариата.

ГОЛОСА:  --Оправдаем!   --А  чего ж!  --Что мы, пальцем деланные?

СТЕПАН. Товарищ  комиссар!  Разрешите  отвести их накормить.  Товарищ начпрод приказал.

ВИКТОРИЯ.  Выполняйте приказание. (Уходит)  Потом уходят все.  (Действие опять  переносится в штаб. В холодную, где находится Казанский, входит Верховцев)

ВЕРХОВЦЕВ. Ну так как, Сергей Николаевич, прочли обращение Брусилова?

КАЗАНСКИЙ.   Прочёл.

ВЕРХОВЦЕВ.  Я пришёл просить вас, Сергей Николаевич... Да... Не удивляйтесь. Именно просить.   Я прошу вас перейти к нам... То, что вы воюете против нас – недоразумение, и вы когда-нибудь это поймёте... Но теперь война уже проиграна. Неужели вы верите, что Врангель спасёт положение?

КАЗАНСКИЙ. Надежды на это мало. Но я бы попытался. Верность, молодой  человек, тоже кое-чего стоит.

ВЕРХОВЦЕВ.  Кому верность? Монархии?

КАЗАНСКИЙ. Нет. Последнее царствование не способствовало развитию и укреплению моих монархических чувств. Тем более отречение.

ВЕРХОВЦЕВ.  Но ведь царя свергли.

КАЗАНСКИЙ.  Всё равно. Русские цари не имеют права отказываться от престола. Каждый должен вьполнять свой долг до конца.

ВЕРХОВЦЕВ.  Ваш долг -- служить России,  вы сами говорите... Вот и служите. Ведь поляки подходят к Киеву и продвигаются довольно быстро.

КАЗАНСКИЙ. Уже к Киеву...

ВЕРХОВЦЕВ.  Да. А нам нужны грамотные  командиры. Вы преподаватель тактики,  генштабист... Казачка очень ухватилась за вас.

КАЗАНСКИЙ. И вы за меня поручились?

ВЕРХОВЦЕВ.  Да.

КАЗАНСКИЙ. Но разве я дал повод? Скажите,  разве я дал  повод?

ВЕРХОВЦЕВ. Нет, но я знаю, что если вы согласитесь, то не предадите.

КАЗАНСКИЙ. Такое согласие  и есть предательство.

ВЕРХОВЦЕВ. Но ведь защита родины согласуется и с вашими взглядами.

КАЗАНСКИЙ. Ого! Уже и о родине заговорили. А как же Интернационал? А в какую армию вы предлагаете мне вступить -- в армию России или в армию Интернационала? (пауза.) Впрочем, впрочем... поляки действительно подходят к Киеву... И остановить их, как ни прискорбно, можно только с вами... Хорошо... Я  согласен...

ВЕРХОВЦЕВ. (жмёт Казанскому руку) Как я счастлив! Вы увидите...

КАЗАНСКИЙ. Возможно, увижу. Но пока  у меня есть одно  условие.

ВЕРХОВЦЕВ. Какое?

КАЗАНСКИЙ. Вы никогда и ни при каких условиях не будете требовать от меня симпатий к интернационалу и прочим вашим... институциям. Я служу России и только России. Устраивает вас это?

ВЕРХОВЦЕВ.  Абсолютно. Хоть я и убеждён, что  вы еще  всей душой придёте к нам.    (входит Казачка)

КАЗАЧКА. Ну как дела, подполковник?

ВЕРХОВЦЕВ.  Сергей Николаевич согласился преподавать на походных курсах.

КАЗАЧКА. Прекрасно. Но понимает ли подполковник, что поскольку курсы походные, они могут носить и временный характер? Не исключено,  что придётся просто драться с нами рядом.

КАЗАНСКИЙ. Понимаю.

КАЗАЧКА. Ну что ж,  добро. Товарищ Верховцев. Познакомьте товарища Казанского с Потаповьм -- он назначен комиссаром курсов -- и с другими его с коллегами.

ВЕРХОВЦЕВ.  Конечно. Пойдёмте, Сергей Николаевич. И снимите,   пожалуйста, погоны.

(Казанский растерянно снимает погоны. Все выходят. Но в дверях наталкиваются на Ключицкого.  Казанский дружески ему кивает и  спешит пройти.)

 КЛЮЧИЦКИЙ.  Куда же  вы, голубчик?

КАЗАЧКА.  (задерживается) С подполковником теперь всё в порядке.  Он  в общем перешёл к нам. Вас это не удивляет?

КЛЮЧИЦКИЙ.  Нисколько.  К вам теперь  вся жизнь переходит. Вы готовы  к  этому?

КАЗАЧКА. Мы ко всему готовы.  Борьба -- есть  борьба... А  вы всё еще  здесь, профессор?

КЛЮЧИЦКИЙ.  Вот уезжаю.

КАЗАЧКА. Ну как  вам у нас, не  надоело?

КЛЮЧИЦКИЙ. Разве здесь может надоесть? Очень даже  увлекательно... Калейдоскоп!

КАЗАЧКА. Неужели за всем этим вы не чувствуете системы?

КЛЮЧИЦКИЙ. Как не почувствовать! (входит Губенко)

ГУБЕНКО. Ну что, товарищ Казачка? Не с нами будешь двигаться?

КАЗАЧКА. Нет, мне еще в тридцатую дивизию надо.

ГУБЕНКО. Ну раз надо, значит надо. Ничего не поделаешь. Коней тебе дал хороших, вмиг домчат…

КАЗАЧКА. Спасибо.  Ну, до свиданья. До свиданья, профессор. Может, еще  встретимся когда-нибудь.

КЛЮЧИЦКИЙ. С радостью и интересом. (Казачка ушла)

ГУБЕНКО. Живой, профессор?.. Ну ладно… Живи… Может, впрямь от тебя какая польза будет…

(появляется Душкин)

КЛОЧИЦКИЙ. Спасибо на добром слове, голубчик…

ДУШКИН. Валентин, там бывшие пленные построены и ждут. Нельзя  их так отпускать, скажи им  пару слов на дорогу. (Губенко выходит)

      (Снова площадь. Повстанцы в строю, на крыльце появляется  Губенко)

ДУШКИН. Слово имеет наш прославленный командир товарищ Губенко!

ГОЛОСА: -- Просим!  -- Просим!

ГУБЕНКО. И просить не надо.  Всё равно скажу. Вот тут многие на меня обижаются.  Дескать, пришёл, наорал.  Но вы сами посудите  -- а я не человек?  Мы ведь за вас воюем --  чтоб земли у вас было не кот наплакал, чтоб дети ваши учились, чтоб всякая мелюзга в очках не насмехалась над ихней серостью. А вы что? По нас же и палите. Меня вот два раза задело. А это хорошо?

ГОЛОС (со вздохом) Чего хорошего!

ГУБЕНКО. Я человек простой. Во всяких там гимназиях-прогимназиях

не обучался, и болтать мне с вами некогда. Но каждый должен запомнить: кто не с нами - тот против нас. А кто против нас, будет уничтожен. Сам зарублю гада! Но кто пришёл к нам честно, пусть расчитывает на всё. Теперь мы будем жить, а не буржуи всякие. Ясно я говорю?

ГОЛОСА: -- Ясно. -- Ясно! 

ГУБЕНКО. А теперь -- становись! (все выстраиваются) Пойдёте в Ростов,  получите коней, оружие, и - по разным частям. А то оставлять вас всех вместе - себе дороже.  Неизвестно, какая моча вам еще  в голову ударит.  Правильно я говорю?

ГОЛОСА:  --Правильно! -- А чего с нами черемониться?  -- Сразу видать, из простых будет!  -- Конечно! -- Провинились -- накажи и прости!

ГУБЕНКО. Оркестр!  (Прибегают четыре трубача) Играть Интернационал! (Трубачи подносят трубы к губам)  Отставить!  Не  заслужили!  С этих охламонов пока и Соловья довольно. Играть Соловья! Ну -- с Мировой революцией!  Шагом марш!

 (оркестр играет ”Соловья”, и под эту музыку под красными знамёнами перед зрителем, печатая шаг, проходят бывшие повстанцы. За ними уходят Губенко и Душкин)

ДУШКИН.  Какие мы всё-таки молодцы, Валентин!  Как мы всё-таки умеем заставить и мелкобуржуазную стихию душой врастатъ  в наше  великое дело!

(Опять штаб. Один Ключицкий )

КЛЮЧИЦКИЙ. Пошли...  Куда придут?... А!.. Крути баба задом, крути баба передом,  а всё идёт своим чередом… Но  ведь люди... (появляется Степан)

СТЕПАН. Привет, папаша!.. Моё почтение.  Велели за тобой прийтить,  сейчас  выступаем.

КЛЮЧИЦКИЙ.  Спасибо, голубчик.

СТЕПАН.  Папаша... Ты уж прости, что мы тебя тогда чуть не кончили.

КЛЮЧИЦКИЙ. Ничего… Бывает…

СТЕПАН.  Я лично очень довольный, что ты живой, папаша. Ну, пошли... Да, папаша… А будешь нам всю дорогу истории рассказывать?  

КЛЮЧИЦКИЙ.  Пожалуйста... Только у меня ведь  все истории специфические...

СТЕПАН.  Валяй, папаша, сипифические… Всё одно в степу скучно.

 

КОНЕЦ.

---

«ПЕРЕДЕЛКА», к оглавлению