«Библиотека «Кругозора»»

«ВСТРЕЧИ»: 4. Ехеgi moпиmеntum*

Я был филологом советского производства начала 30-х годов, то есть недостаточно образованным. Греческого не было и в помине. Латынь ограничивaлась «Записками о Галльской войне» Юлия Цезаря и едва ощутимым знакомством с древнеримской поэзией. Мой отец, окончивший классическую гимназию и юридический факультет дореволюционного Московского университета, казался мне более подготовленным к филологическим занятиям, чем я. Спасало домашнее чтение.

Сейчас я был в лагере, и ничто в будущем мне не светило. Узников особого лагеря, по отбытии срока,
ожидало «вечное поселение» в отдаленных районах Сибири. Удастся ли пройти этот путь, не растеряв твердость духа и человеческое достоинство? Лучше было об этом не думать.

К нам в бригаду зачислили ксендза, Владислава Рышко. Поначалу я чуждался его. Но вот я увидел, что каждое воскресенье он вышагивает взад-вперед по холодному барачному коридору и что-то шепчет замерзающими губами. Он служил воскресную мессу. Возвращался молчаливый, усталый, ложился и засыпал. В эти минуты он был далек от нашего лагеря. Мы оказались ровесниками и вскоре стали друзьями.

Неужели я не найду никакого пути, чтобы забыть на минуту о безрадостной лагерной жизни? В поисках «эликсира забвения» я вспомнил об университетской латыни.

В ближайшем письме я обратился с просьбой к жене отыскать мне Горация и вскоре его получил. Это была старая книга, пособие для гимназистов, со словарем и обстоятельным комментарием. По владельческой помете на титульном листе я увидел, что она из отцовского шкафа (книга и сейчас у меня, с моими пометами). Сперва я только осваивался, но раз за разом втянулся. Это было волшебное чтение. Я не ошибся. Латынь была столь несовместна с лагерной жизнью, что, погружаясь в Горация, я уходил от нее. Я читал и затверживал, читал и заучивал. Я бормотал эти строфы, глотая баланду и выходя на развод.

Жена мне потом рассказала, что и она искала утешения у древних. Отгоняя тоску, она читала и перечитывала «Одиссею» в переводе Жуковского (эту книгу я тоже храню). Мы еще в одном совпадали. Оба твердили лермонтовское «В полдневный жар в долине Дагестана...».

Из всех од Горация я, разумеется, выделял посвященную Мельпомене, вдохновившую тридцатисемилетнего Пушкина. За полгода до гибели он утвердил в пяти строфах «Памятника» свое величие поэта и гражданина.

Низкий поклон Квинту Горацию Флакку! На языке своих од и эподов он как бы говорил мне: «Держись!» Он помог мне стать на ноги в самый трудный для новичка первый лагерный год. Он дал мне возможность встречать грозный лагерный день милой моему сердцу строкой: “Exegi monumentum aere perennius…” (Воздвигнул памятник крепче меди – лат.) 2003 г.

________________
* Воздвигнул памятник (лат.) Эпиграф к стихотворению Пушкина «Я памятник себе воздвиг нерукотворный...».