обычная версиямобильная версия
подписка

независимое международное интернет-издание

Кругозор интернет-журнал
Держись заглавья, Кругозор, всем расширяя кругозор. Наум Коржавин.
август '09
ПЕРСОНА НОМЕРА

ВАСИЛИЙ АКСЁНОВ: Я УЖЕ В ДЕТСТВЕ БЫЛ ЗАПАДНИКОМ

Ещё три года  назад, на заре "Кругозора", замышлялось в числе Гостей номера непременно пригласить Василия Павловича Аксёнова. Как оказалось, не суждено: замешкались, потом - инсульт, произошедший с Василием Павловичем, когда он был за рулём автомобиля, осложнение болезни... В прошлом месяце его не стало: великого шестидесятника, культового писателя, пером которого созданы "Коллеги",  "Остров Крым", трилогия "Московская сага" и ещё два десятка романов. Это он в 60-х годах первый ввёл слово "джинсы" в русский язык и сделал их своей "униформой". Позже, на его юбилее, говорили: "Из джинсовой куртки Аксёнова, как из "Шинели" Гоголя, вышла вся современная русская литература".

Российский журналист, телережиссёр, теле- и радиоведущий Сергей Миров любезно предоставил расшифровку электронной записи своей давней беседы с Василием Павловичем Аксёновым. Публикуя этот материал, "Кругозор" отдаёт должное памяти великого писателя - одного из тех, кого называют совестью эпохи.

Интервью, взятое в сентябре 2007 года

Это интервью не публиковалось нигде. Я сделал его на камеру перед первым "Аксёнов-фестом", а потом мы решили всё переснять с учётом уже прошедшего события. Очень многое из сказанного здесь не повторялось никогда. Я не редактировал и почти не правил этот текст. Получилось сумбурно, но весьма ярко.


- Василий Павлович, что для вас Казань - город рождения или нечто большее?

- В этом вопросе кроется весьма серьёзная ошибка. Меня в пять лет увезли оттуда. Мне ещё не было пяти лет, приехали из НКВД и увезли. Это было как арест. И они, вероятно, увезли бы меня навсегда из Казани. И я попал в центр такой,  коллектор для детей врагов народа. А оттуда распределялись дети по спецдетдомам. Меня отправили в Кострому, где я был совершенно одинок, насколько я помню, это было что-то ужасное. Никаких издевательств не было, собственно говоря, был просто полный, чудовищный отрыв от прежней жизни. Это был, конечно, колоссальный стресс.

И вдруг там появился, как показалось, мой папа. Это был его брат на самом деле, родной брат, младший. Я к нему бросился, крича: "Папа, папа!.." Он добился разрешения взять ребеёнка. И вот тогда он меня привёз в Казань, отдал сестре, тёте Ксении, и там большая такая семья Котельниковых-Аксёновых была, уже были маленькие дети, и тётка, тётя Ксения, баба Дуня - вот такие все чудесные, чем может гордиться Россия. Мне так там нравилось.

 А в это время из еврейской части моей семьи дедушку и бабушку пытали кагэбисты на Чёрном озере. И деда забили там вообще. У него открылась чахотка, он умер, А бабушку Ребекку - её привезли, в какую-то швырнули комнату. Не в ту, из которой забирали, в другую какую-то комнату, она называлась "Попова гора", я это помню до сих пор. И я сидел там. И меня отдали - тетя Ксения по просьбе бабушки Ребекки отдала меня им. А сама эта Ребекка ничего не могла делать, она была в полной прострации, сидела неподвижно вот так, ничего не делала… Тетя Ксения ходила ей помогала, мыла полы там, готовила какую-то еду. А я кричал, что хочу домой, на Карла Маркса… А бабушку Ребекку называл "бяка". Такие вещи.

И, наконец, она отдала меня туда, домой, на Карла Маркса, я в этой большой семье оказался, и в огромном таком дворе, где проходные дворы казанские, и там тучи детей всевозможных. Они там все бегали, играли в разные игры, и я тоже, крошечный такой, стал играть, и, в общем, я прижился там, и жил до 16 лет. Учился в школе. Кстати, лучшая школа города, 19-я.

И потом мама в это время вышла из лагеря в 47 году, в Магадане. Она пробивная очень была. Она пробилась с помощью таких сердобольных чекистских жен… Её муж, мой отчим, был врач, он их лечил, и она через этих женщин добилась разрешения на мой приезд. А туда нельзя было просто так приехать. И вот я приехал к маме, мы там стали с ней жить, и я закончил школу. А потом опять поехал в Казань, поступил в мединститут.

- Где вы начали писать, как первый раз попробовали свое перо?

- Как ни странно, я начал писать, когда мне ещё было 11 или 12 лет. Я прочитал очень много батальных сцен из "Войны и мира", они меня поражали. А тут ещё началась война, и тут ещё всякие "Летающие крепости" там, "Юнкерсы", конвой, северный конвой, идущий в Советский Союз...

- То есть, Пикуль у вас потом всё слизал?

- Пикуль, очевидно, был такого же происхождения, как и я. И когда я здесь недавно увидел этот фильм - "PQ 17" - я был потрясён! Был просто потрясён. Мне в голову не приходило, что кто-то ещё на эту тему думает. Мне было тогда 12 лет, и я стал писать длиннейшие какие-то баллады о войне, о том, как вот эти конвои шли, как какие-то подводные лодки невероятные поднимались, какие-то самолёты...
 
- То есть, получается, что основа вашей любви к Америке сложилась тогда?

- Я был западником уже тогда. Вообще, Казань была набита битком какими-то разными людьми. Она до войны была такой провинциальной столицей. Во время эвакуации она увеличилась в 10 раз по населению, в ней стало 2 млн. 500 тыс. людей. В ней формировались какие-то подразделения армии Андерса, которые ушли потом в Иран. В ней были французы, и я сам за ними шёл несколько часов подряд, они гуляли, а я за ними шёл. Какие-то американцы летели с востока, "Дугласы" Казань вдруг стала авиационным центром страны, туда перевезли эвакуированные заводы с запада, и там стала развиваться авиационная промышленность. А мне уже было 12 лет. Я уже что-то соображал такое.

- А когда там появился джаз Лундстрема?

- Они появились без меня. Я был в Магадане в это время. И когда я вернулся, все наши ребята были в полном обалдении. "Ты слышал про джаз Лундстрема?" Я ничего не слышал. А в Магадане было что-то вроде Лундстрема, такой же биг-бенд, он играл в эстрадном театре Маглаг. Театр так назывался, "Магаданский лагерь". И у них был биг-бенд из заключённых, кордебалет из заключённых. Они ставили оперетту "11 неизвестных". Про визит "Динамо" в Англию, их водили с ружьями на репетицию! В общем, мы все время ходили в этот Дом культуры, смотрели, слушали джаз. Потом джаз шёл по эфиру, было много приёмников, мы ловили всё это. И как-то до Магадана не дошло, что это надо запрещать. И до Казани, кстати, не дошло, что это надо запрещать. И там уже к концу жизни Сталина - в 51-52-м году - возникали "малые шанхайские коллективы" из подражателей-студентов.

- Ваша матушка Евгения Гинзбург в 30-х годах работала в казанской газете заведующей отделом литературы и искусства. Упоминала ли она об аресте, о Троцком?

- Она упоминала уже, когда я был взрослым. Ничего особенного. Но, в общем, она говорила, что никакой троцкистской группы там не было. Но дело в том, что мама сама-то, вообще, была в троцкистской группе, и она боялась, что ей припаяют именно это. В 20-каком-то году её эта подпольная группа послала в Харьков, в харьковский университет, и она там распространяла листовки. И про это ей ничего не сказали, а придумана была история идиотская, что в издательстве была троцкистская группа… И по этому поводу вызывали авторов у нас, в том числе была такая свидетельница - Козлова, или Попова. В общем, лучшая подруга оказалась свидетельницей. Дьяконов, потом он стал директором краеведческого музея, это был её лучший друг. Но тоже был вызван на очную ставку, и явно был уже подготовлен, плакал уже этот человек. Больше всего она говорила о профессоре Эйлере, настоящем члене оппозиции, который был сослан в Казань. Они стали друзьями, и он сотрудничал в газете - какие-то заметки писал - чепуха, но так или иначе она о нём говорила, а он был блестящий эрудит, и интеллектуал, настоящий европейский левый интеллектуал.
 
- А были у вас случаи предательства бывших друзей?

- Вы знаете, вот во время перестройки мне разрешили в архив Татарии прийти вместе с телевизионной группой, две телевизионные группы снимали. И принесли дело мамы - в палец толщиной, почищенное, конечно. Невероятно просто, там не было ни одной очной ставки… Но там я вдруг вытащил маленькое письмо - копию письма из Казани в Магадан. И казанские гэбисты просили магаданских прислать копию дела Гинзбург в связи с началом разработки её сына - студента мединститута Аксёнова Василия. И вот тогда они начали меня уже готовить к лагерю. Потому что было такое постановление негласное, что дети таких крупных врагов народа должны после двадцати лет отправляться в ГУЛАГ. Потом выяснилось, что кое-кого из моих друзей вызывали, сильно жали, никто, вроде, не пошёл на донос, никто не пошёл…

- Когда Хрущёв на вас кричал: "Вы нам мстите за отца!" - в чём он увидел этот факт?

- Никакой жажды мщения не было. Отвращение - было, а ненависти вообще не было. А Хрущёву тогда дали ложную ориентировку. Ему сказали: отец Аксёнова расстрелян. Действительно, отца присудили к расстрелу без права пересмотра. Это в газетах. Но он был единственный из крупных татарских лидеров человек, которого судили открытым судом. Просто открытый суд, с публикой даже. У него был адвокат, и вс это в открытую так было, и вот расстрел… И, очевидно, в ЦК попал тот документ, что он был осуждён без права пересмотра, и что он расстрелян. Вот эту информацию дали Хрущёву перед встречей партии и правительства с писателями. Поэтому он и кричать начал на меня: мстите за смерть вашего отца. Я сказал: "Никита Сергеевич, он жив!" Тот как-то задрожал весь вообще, кукурузник. И обернулся к Ильичёву, который всё это проводил. Ильичёв что-то начал шептать, шептать... И тогда он сказал мне по-идиотски, у него же речь была ужасная, похлеще, чем у Виктора Степановича (Черномырдина - РЕД.) Он сказал: "Так что вы плюёте в котел из которого пьёте!!"
 
Мой отец был председатель горсовета, то есть, мэр. Его арестовали за вредительство, за бухаринские отклонения, смешанные с троцкистскими отклонениями, бред, правда? И вот за это он получил расстрел. Но, поскольку у него был настоящий адвокат, его спасли!

- Василий Павлович, а что в ваших произведениях того времени увидели антисоветское?

- А всё антисоветское. Мало любви к Советскому Союзу, мало любви к партии родной, вообще - ноль любви, одни насмешки... А что там можно было увидеть? Ничего там нельзя было увидеть. Тут были такие товарищи, которые всё время в партию давали знать, что Аксёнов - враг. Грибачёв, например. Он даже высказался, когда уже нас выслали: "Вот мы предупреждали, а нам не верили. А это настоящий враг! Хитрый, сильный, опасный враг", - как про меня говорили чекисты.

- Как вы думаете, почему эпоха оттепели сменилась застоем? Есть ли параллель с тем, что происходит сейчас?

- Я не знаю, это вообще восторг какой-то был, тогда, во время оттепели. Я тогда просыпался каждое утро с чувством восторга. Что всё меняется, всё поразительным образом меняется... Изменения были какими-то головокружительными! Вдруг открывал газету - и видел рекламы, объявления о гастролях западных артистов, балета на льду, оперы Гершвина...

- А почему все кончилось?

- А с какой стати нам должны были отдавать всё? Мы-то думали, что они нам всё отдают. Казалось, всё, уже прежде опошленное и смятое, теперь будет улучшаться, теперь будет свобода приближаться, вот будет - и всё такое… На самом деле ничего этого они и не собирались делать.

- Василий Павлович, "Вольтерянцы и вольтерьянки" недавно получили премию Букера, а какие награды вам дороги? Какой наградой бы вы сами хотели себя наградить?

- Я бы даже сказал, что Букер - не только первая отечественная награда, но и вообще единственная награда. Я не получал никаких наград в Америке, ведь там в эмиграции вообще никто не получал никаких наград… Бродский получил, но он там работал на эту тему основательно. А Александр Исаевич - по политическим делам. Бродский не был задействован в политике. А Александр Исаевич замечательный писатель, и, в общем, по заслугам он получил. И мы должны гордиться таким писателем. Но, в принципе, в общем-то это очень сильно было мотивировано политической борьбой того времени.

- Какую свою книгу Вы считаете лучшей?

- "Вольтерянцы и вольтерьянки" - это далеко не худшая книга. Это одна из самых лучших книг моих. Главным образом потому, что мне удалось создать новый язык там, в этой книге. Я никогда не мог представить себе, что я это смогу. И в отчаянии каком-то я хотел бросить всё это дело, и вдруг всё это у меня вдруг потекло замечательно и возник драйв! Я три года готовился к этой вещи, и полтора года писал. Вот так пошло всё здорово, с наслаждением. И я это наслаждение до сих пор помню. Я помню замечательное наслаждение "Москва ква-ква", это для меня просто восторг какой-то. И последнюю вот недавнюю книгу "Редкие земли" тоже ценю очень.

- А от "Ожога" Вы просто очень устали?

- Ну не то, что устал. Это очень сильная вещь, на мой взгляд, "Ожог" вообще долгое время я считал своим шедевром, и сейчас считаю шедевром. То есть, я бы хотел сказать, что у меня начался второй период, а может и третий - наиболее плодотворного такого романосочинительства. И вот эти книги, относящиеся к этому периоду - периоду эмиграции, высылки из родной страны. Мой этот творческий период опровергает навязываемую мысль, что русский писатель не может писать за пределами родины. Может! Может писать и за пределами родины.

- Для себя я открыл вас в "Поисках жанра". А не было ли соблазна сделать "Поиски жанра" частью "Ожога"?

- Нет, нет, хотя это были подходы к "Ожогу", это вы правы, это был подход к "Ожогу". Но это, в общем-то, всё-таки, другая история.

- В нашем поколении любить Валентина Катаева было немодно. Кто назвал его стиль "мовизмом"?

- Он сам. Он сам назвал. Он знал французский. И знал, что такое "мове". И он тогда подружился с нами, с его молодыми писателями. Мы все из "Юности" возникли, и он нас открывал, да. И в конце 60-х мы стали к нему ездить с Гладилиным. С другими авторами "Юности", и Вознесенский. И он очень наслаждался обществом молодых писателей.

- Вы его считаете своим учителем?

- Конечно. Он замечательный писатель, замечательный. Хотя циничный до предела человек. Мы уже этого не допускали для себя. Хотя про него говорили: ну, там, старик может себе это позволить.

- Вот "Остров Крым". Ваш герой говорил: "Все стукачи!" Так все стукачи или нет?

- Каждый пятый. Говорят, что это точная цифра: каждый пятый. Они говорили, что хотели перевести всё это на другую градациюяяяяяя: каждый третий. Но они не добились этого. Они и сейчас говорят: "Вот вам результат - перестройка, полный раздрай такой… Мы же говорили, что надо переходить, товарищи, к "каждый третий", тогда было бы все нормально!"

- А вот ваша фраза: "Наших мальчиков нельзя никуда пускать, ни в джаз, ни в литературу, они везде начнут харкать печёнкой и хрипеть обрывками лёгких!" Что, до сих пор?

- Я думаю, что отчасти успокоились. Хотя, в общем-то, все ещё живы люди, которые абсолютно уверены, что русские вот такие вот: то ли свиньи, то ли мазохисты, то ли садисты. Я вчера смотрел фильм "Двенадцать" Никиты… Вот начало было очень завлекательное, и казалось, что как будто бы входит в ту тональность, которая должна быть в этом фильме. Я-то помню ещё "Двенадцать рассерженных мужчин" Люметта, я не мог вообще оторваться от этого, Ланкастер и всё такое… А тут началось такое, что нужно обязательно доказать: мы забыли, что мы-то русские. Вот такие хамы, такие гады, такие дураки, что ничего не можем делать.. И потом каждому из этих ребят дают возможность высказаться…

- А как вы отказывались от всего, и потом согласились на такой праздник большой: Аксёнов-фест в Казани. Что ждать зрителям, что они увидят?

- А как я мог отказаться от такого? Ведь это моя родина. Это всё очень близко к моей сути вообще - Казань, детство. И вдруг появляется Андрей Макаревич, мой молодой друг. Ну, уже не молодой, вообще-то - так, между нами, замечательный парень, чудный музыкант... и все воспоминания о джазе... Я не мог, хотя я не очень хорошо себя чувствую, я не мог отказаться. И надеюсь, что всё пройдёт там более-менее. Вообще, интересное здание само этого Оперного театра, я его так и не увидел. Оно при мне не было достроено. Хотя его начали строить в каком-то году, и потом когда отца выгнали из горсовета и бросили на театр, он строил этот театр, не достроил, началась война, во время войны не строили. Потом пришли целые колонны немецких пленных, начали строить. Не достроили - их разогнали. Театр все стоял, мы кончали институт, учились, курс за курсом проходил. Театр все стоял, моя тетя Ксения отдала полбуханки одному немцу. Тот разрыдался, пленный, и стал ей пуговицу давать медную свою, от шинели. А тётки вокруг её чуть не растерзали: как ты смеешь! Этим гадам! Давать хлеб! А он всё стоял, стоял, этот театр. Потом я уже переехал в Ленинград, и вот где-то там в это время он достроился. Я там не был…

- Идеалистом сейчас трудно быть? Нет веры в будущее для человека, который хочет сделать много миру добра?

- Ну да. Я должен сказать, что у меня была такая история к концу моей американской деятельности: я вдруг подумал, что мы находимся на закате романа как жанра, и что роман вообще валится вниз - во всём мире, включая и Россию. Я стал эту тему развивать, выступал в американских университетах. Я помню очень хорошо, университет в Майами, это не Южный Майами, а это Огайо - огромный университет, и я там на эту тему прочёл лекцию, и все стали ругаться со мной, потом друг с другом, кричали, орали. Так что, больше не заниматься написанием романов вообще?! И я склонялся к тому, что надо подводить черту, и то, что я написал - это огромный роман "Кесарево свечение", при помощи которого я хотел сказать: "до свидания, 20-й век и жанр романа…" И вдруг меня повело как раз вот на романы, и я стал писать один за другим, и вдруг оказалась такая вот увлечённость, и работа - опять наслаждение жанром. И в конце концов я подумал, что это моё личное дело. Я не собираюсь на этом делать никаких денег. Если будут, придут деньги - о-кей. я не возражаю, успех тоже не надо от него отказываться. Но, в то же время, ты не должен преследовать успех, пусть успех преследует тебя - вот такая была точка зрения. И, в общем, этот вопрос для меня остался открытым.

- И последний вопрос: уже 25 лет мучаюсь, не могу расшифровать, что такое - "УПВДОСИВАДО и ЧИС" в Вашем "ОЖОГЕ"?

- "УПВДОСИВАДО и ЧИС"? Это... это... ой, вы знаете, я забыл!

В тот январский день 2008 года, когда с Василием Павловичем случилось несчастье (Аксёнов был госпитализирован из-за инсульта, произошедшего, когда тот находился за рулём автомобиля - РЕД.), я опять был в Казани. Сразу же пошёл в храм и долго молился Казанской Божьей Матери.

Молил о Чуде.

Наверное, оно произошло, но какое-то другое.

Не пропусти другие интересные статьи, подпишись:

Кругозор в Facebook

Комментарии

Оставлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
Войдите в систему используя свою учетную запись на сайте:
Email: Пароль:

напомнить пароль

Регистрация
Вы можете авторизироваться при помощи аккаунта Facebook
фото

Anatol Zukerman (USA)   09.08.2009 21:26

Я начал читать книги Василия Аксенова в Советском Союзе и продолжаю читать их в Америке. Несколько раз я втречался с Василием Павловичем в Бостоне. Однажды, купив его книгу «В поисках грустного бэби» (“In Search of Melancholy Baby”), я заметил, что английский перевод тоньше, чем русский. Прочитав оба, я обомлел: не только многие фразы из разных глав, но и вся глава «Негры под американским снегом” были выброшены из книги. Я написал об этом Аксенову и он ответил: «Главу об американском снеге спасти не удалось...Меня даже в Союзе так не цензурировали.» В этой главе Аксенов описывает толстую негритянку, идущую по заснеженной улице на высоких каблуках с цветастым зонтиком в руках. Картинка смешная, но дружелюбная, никаким расизмом там не пахло, но издатели выбросили всю главу именно из-за боязни обвинения в расизме. Такова политическая цензура в Америке. Перефразируя Маяковского, хочется сказать: я, пессимист, знаю - вечно будет цензура жить на земле!

Я совершенно согласен с мнением Василия Павловича о русских писателях за пределами России - писать за границей можно и нужно на высоком уровне. Примеров тому достаточно, включая Набокова, Бунина и самого Аксенова. Согласен я и с его оценкой творчества Бродского и Солженицына - людей среднего таланта, вознесенных волной холодной войны на вершины мировой литературы. Впрочем, это - отдельная тема, которую нужно обсуждать с фактами в руках.

Несомненно, Аксенов нашел свой литературный стиль (я называю его сюрреализмом) - «Остров Крым» и «Москва-ква-ква» тому примеры, хотя последнее мне нравится меньше, чем первое. Если придется голосовать за места в российской литературной иерархии, я поставлю Василия Аксенова выше Набокова и Солженицына, но ниже Бабеля и Куприна.

Анатолий Цукерман
  - 0   - 0
фото

Римма (США)   20.08.2009 06:41

Очень интересно и, действительно, кое-что новое об Аксёнове. Во всяком случае для меня. Но как трудно было читать из-за мелких букв. Вы учтите это во время совершенствования вашего сайта Жаль, журнал интересный, а читать его трудно.
  - 0   - 0
фото

Dedi (gWeRycAjaSfUgRJr)   12.03.2012 02:48

Good point. I hadn't thguoht about it quite that way. :)
  - 0   - 0

 

Опрос месяца

Состоятся ли переговоры Зеленского с Путиным, если Зеленский от имени народа Украины не откажется ни от Крыма, ни от Донбасса?

СтасВалерияЖурналBiblio-Globus.USA

БЛОГИ

24 Мая 2019

Виталий Цебрий Виталий Цебрий:

«Игра престолов» закончилась Демократической Монархией. И Украина «доиграется»?

Популярнейший сериал «Игра престолов» закончился невероятной развязкой: уставшие от кровопролитных войн и остервенелой борьбы за Железный трон, за верховный Престол нескольких королевств, представители оных пришли к соглашению. Отныне королей решили выбирать. Правда, правитель назначается пожизненно и выбирает его аристократическая элита.…

20 Мая 2019

Мустафа ЭДИЛЬБИЕВ Мустафа ЭДИЛЬБИЕВ:

НЕПРОТИВЛЕНИЕ ЗЛУ НАСИЛИЕМ

Хвалённый всеми «поборниками» демократии, прав и свобод пресловутые Ельцин и ельцинский период можно смело сравнить с постверсальским периодом Адольфа Гитлера, который ознаменовался укреплением фашистского режима в Германии и подготовкой ко второй мировой войне Именно при Ельцине всё ещё находившиеся в полулегальном положении чекисты начали подготовку к своей сегодняшней легализации. Русский неофашизм бросил свой первый вызов цивилизованному мировому сообществу после крушения сталинской империи зла при Ельцине. Забегая вперёд, можно уверенно сказать, что коммендация власти Ельциным именно подполковнику КГБ Путину, а никому другому, тоже было не спонтанным или случайным явлением, а закономерным процессом укрепления ФСБ-фашизма в России.…

19 Мая 2019

Яков ФРЕЙДИН Яков ФРЕЙДИН:

Степени Отдаления

Занимательные заметки о встречах, которых не было, со знаменитыми людьми, которые были.

Больше мнений