обычная версиямобильная версия
подписка

независимое международное интернет-издание

Кругозор интернет-журнал
  Держись заглавья, Кругозор, всем расширяя кругозор. Наум Коржавин.
январь '13
ПРОЗА

ПОЖАР В МАССАЖНОМ КАБИНЕТЕ

Глава из книги

Нина ВОРОНЕЛЬ

Произведения известной писательницы Нины Воронель печатались в Англии, Германии, США, Израиле, России. Недавно в Бостоне вышла шеё новая книга-роман: "Чёрный маг". Вот один из откликов о ней. Марина Концевая делится: "...это очень удачное смешение жанров, которое, на мой взгляд, породило новый литературный жанр. Здесь и римейк известных романов, и литературный "перевертыш", и детективно закрученный сюжет, и роман в романе и даже какие?то намеки на черную магию, и Израиль, и Россия, и случайное, и неизбежное… Вообще, первое, что я сказала себе, читая "Черный маг": "Будто листаешь любимые книги, будто перечитываешь что то знакомое, но забытое и испытываешь ту же радость от встречи со старым знакомым".

Приобрести эту книгу прямо сейчас можно здесь:  http://mgraphics-publishing.com/catalog/193488192/193488192.html

 

"Ни крошки съестного? - разочарованно спросила Габи, вглядываясь в сумрачную пещеру пустого холодильника. - Хоть бы хлеба купил, что ли!".

"А на какие шиши я б его купил, интересно? - вяло огрызнулся Дунский, не отрывая глаз от компьютера. - Ты же умотала с раннего утра, не оставив мне ни гроша".

"У тебя ведь припрятан подкожный запас - только не спорь, я знаю, что припрятан. Истратил бы пять шекелей, я б тебе вернула" - рискнула Габи, на миг позабыв, как чувствителен стал муж после стремительной растраты маминого киевского капитала.

Суть была не столько во внезапном унизительном безденежье, сколько во внезапно вынырнувшем из глубин подсознания комплексе вины перед покойной мамой: "Она всю жизнь эти деньги копила, во всем себе отказывала ради меня, а я - подлец, подлец! - спустил их в два приема! И даже ничего путного на них не купил, просто профукал!" - рыдал Дунский в тот вечер, когда банк отказался оплатить его очередной чек.

"Сколько раз я просила тебя не читать Достоевского перед сном!" - нескладно съязвила тогда Габи, и тут же об этом пожалела: впервые в жизни Дунский не клюнул на литературную наживку. Он молча отвернулся от нее, уткнулся носом в подушку и больше ни словом не обмолвился об этих проклятых, бездумно растранжиренных маминых деньгах.

А теперь нелегкая дернула ее за язык - с голоду, наверно, бес попутал. Она вся напряглась, ожидая ответной атаки, и наскоро вооружаясь справедливой обидой - она, мол, целый день вкалывала ради семейного благополучия, а он не мог позаботиться о кусочке хлеба ей на ужин. Но ее заготовленные доводы пропали даром, Дунский в атаку не пошел. Не отрывая глаз от экрана компьютера, он вяло пробормотал:

"Нет у меня никакой заначки, ни подкожной, ни наличной".

После чего намертво отключился и пошел с оглушительной скоростью щелкать клавишами ки-борда. Габи даже не глянула на экран, она привыкла, что в минуты отчаяния он ограждается от нее непроницаемой стеной, погружаясь в решение хитроумных пасьянсов.

Она порылась в кухонных закромах, отыскала на верхней полке забытый пакет гречневой крупы и принялась варить кашу.

"Есть будешь?", - спросила она без всякой надежды на ответ, и не ошиблась - Дунский и ухом не повел. Похоже, на экране у него происходило великое сражение, так страстно порхали его пальцы по клавишам. Габи на секунду захотелось посмотреть, чем это он так увлекся, но она не решилась - он терпеть не мог, когда в напряженные минуты она нависала у него за спиной.

Однако густая, теплая каша, не стала менее вкусной от одиночества. По телу разбежались веселые живительные ручейки, сразу захотелось лечь, свернуться калачиком и задремать. Уже проваливаясь в ласковую бездну небытия, Габи почувствовала, как Дунский плюхнулся на кровать рядом с ней.

"Ты знаешь, где я спустил свой подкожный запас? - Он захохотал так громко что Габи заподозрила, что он пьян. - Я спустил его в массажном кабинете!".

"Опять начитался Достоевского и будет всю ночь каяться", - ужаснулась Габи и открыла глаза. Сон как рукой сняло:

"В каком-таком массажном кабинете?" - не поверила она.

"В том, что на параллельной улице. Ты забыла, как мы с тобой удивлялись, что за странное там заведение - вывески никакой, окна весь день темные, а к вечеру за шторами зажигается свет и горит всю ночь?".

"Неужто и я удивлялась? Мне что-то не помнится, чтобы я по ночам бродила под чужими окнами, разве что во сне".

"Ну да, ты не бродила, ты так крепко спала, что даже не замечала, как меня по ночам бессонница выгоняет на улицу. Чтобы не слоняться бесцельно, я подолгу разглядывал эти зашторенные окна и старался разгадать загадку. И вот, наконец, проник!".

"Проник - какой молодец! И сколько, интересно, визитов ты туда нанес? - деловито спросила Габи, стараясь воздержаться от отвратительной сцены ревности. - К разным девушкам ходил или к одной, избранной?"

"К одной-единственной. Она работает там уборщицей".

"Это, чтобы сэкономить?" - Габи все еще держалась в рамках делового тона, хоть ее так и подмывало потребовать, чтобы муж проверился на СПИД.

"Не говори глупостей. Я ходил туда для сбора информации".

"Информации? О чем? О новых способах любовных утех?"

Из какой-то странной оторопелости Габи не назвала любовные утехи привычным словцом, которого вовсе не стеснялась, но которое в этой ситуации показалось ей слишком грубым - оно как бы намекало на назревающий скандал.

"Слушай, зачем я к тебе пришел? - неожиданно обиделся Дунский. - Я пришел к тебе как к другу, как к главному человеку в мой жизни, а ты, а ты … Не хочешь, как хочешь".

И он стал собирать рассыпанные по одеялу листки, которых Габи поначалу вообще не заметила. Ей даже показалось, что в напряженном голосе мужа зазвенели с трудом сдерживаемые слезы.

"Чего я не хочу?" - всполошилась она, почуяв за обидой Дунского что-то серьезное.

Дунский собрал, наконец, листки и неловко поднялся:

"Чтобы я прочел тебе свою повесть про массажный кабинет".

"Ты написал повесть?" - восторженно взвизгнула Габи.

"Ну, может, не повесть, а рассказ", - заскромничал Дунский

"Написал повесть, а мне ни слова?"

"Я хотел сделать тебе сюрприз, - довольный произведенным эффектом Дунский немедленно смягчился и снова сел. - Так читать?".

"Только не слишком торжественно", - поспешно согласилась Габи, устраиваясь поудобней, но тут же передумала и села по-турецки, уменьшая таким образом опасность заснуть в самый неподходящий момент. Дунский набрал в грудь большую порцию воздуха и начал:

"РУССКИЙ САМОВАР

Терпеть не могу резиновые перчатки - они стесняют мою свободу. Уместно, конечно, спросить, о какой свободе может идти речь, если я обречена целый день драить чужие полы и унитазы".

"Так это про твою уборщицу!" - догадалась Габи.

"Только не перебивай! - вспыхнул Дунский. - Дослушай до конца, а потом высказывайся!".

Габи с опаской покосилась на пачку листков в его руке - пачка была не мелкая, так что о скором сне не приходилось и мечтать. А Дунский уже набирал разбег:

"Но я убедилась, что свободу ограничить легко, зато ограничение свободы не знает границ.

Здорово я это закрутила, правда? Это я еще умею - ведь не всегда же я была поломойкой. Когда-то я была маменькина дочка-белоручка. Даже имя мои родители мне дали возвышенное - Нонна, чтобы с младенчества поставить меня на верный путь".

"Так ее и зовут - Нонна?" - не удержалась Габи, но Дунский притворился, что не слышит. Он все больше увлекался собственным текстом, незаметно увлекая за собой и Габи:

"А верный путь для еврейской девочки в России - эти искусство, искусство и только искусство. Так что в той жизни я закончила Московскую консерваторию и работала дирижером детского хора при Дворце культуры милиции.

Но то было в той жизни, а полы я мою в этой.

Ну кто б в Москве мог поверить, что в земле обетованной я сделаю карьеру поломойки? Не то, чтоб у других полы мыть, я для собственной квартиры уборщицу нанимала, чтобы руки не портить. А теперь только и делаю, что порчу - потому что не терплю резиновые перчатки. Да мне и не жалко - ведь только мои шершавые руки обеспечивают мне пристойный заработок, на который я могу содержать маму и Никиту.

Когда мне предложили убираться в массажном кабинете "Русский самовар", Никита очень возражал, - он сразу заподозрил, что массаж там никто делать не собирается и что самовар - это фикция. Насчет массажа он оказался прав, но самовар у нас был настоящий, - расписной, с трубой и с маленьким чайничком для заварки. Стоял он в прихожей, на специальном пьедестале, а чего символизировал - неизвестно. Чай из него никто не пил, клиент к нам ведь не за чаем приходил! Но это несоответствие никому не мешало - ни девушкам, ни клиентам.

А когда Никита узнал, сколько мне будут платить за уборку, оно и ему мешать перестало. Никита, конечно, тоже мог бы заработать - мойкой окон, например. Но он объявил, что не должен себя ронять, он не путана какая-нибудь, а артист! Будто кому-то в этом мире нужны артисты! Вот путаны - те действительно нужны, я в этом убедилась: от клиентов отбою не было. Если бы я рассказала, кто да кто сюда захаживал, мне бы, пожалуй, не поверили.

Но это все было потом, а поначалу, когда я приходила в кабинет убираться, там уже не было ни девок, ни клиентов. Я начинала уборку в восемь утра, чтобы к трем все закончить. Ключ мне не доверяли, я звонила условным звонком, мне открывал один из хозяев - или Красавчик Женька, или Бандит Тамаз - и впускал в квартиру.

Женька был ленинградский приблатненный шалопай, - там он фарцевал и сутенерил, а, может, и сам на панели прирабатывал - при его невинной девичьей красе это было бы в самый раз. Но шарики у него крутились неплохо. Он быстро сообразил, что, чем самому под фонарем стоять, выгоднее организовать экспорт-импорт секс-товара.

А Тамаз был обыкновенный разбойник, силищи непомерной. В Грузии сидел в тюрьме за ограбление с убийством. Потом боролся за выезд на историческую родину как ущемленный на почве антисемитизма. Он боролся не от большого ума - у него и малого не было - просто кто-то научил его поставить на верную карту. Приехал он сюда героем-отказником и - давай качать права. Но его тут быстро раскусили и сняли с довольствия. Так что у него другого выхода не было, как вернуться к старой, верной профессии. Там его Женька и подобрал в какой-то канаве, и определил на должность главного вышибалы. Без вышибалы в ихнем деле и дня не прожить.

Никто из них, конечно, мне не исповедовался, но я быстро восстановила картину путем сопоставления обрывков их разговоров - в основном, ссор, когда язык бежит впереди мысли - и собственной богатой музыкальной фантазии. Время на фантазии у меня было с восьми до трех, потому что в работе моей требовалась ловкость рук, а не острота ума. А ум мой, пока не полностью заторможенный моим новым социальным статусом, все еще продолжал по инерции крутить свои постепенно ржавеющие шестеренки.

День мой начинался с выгребания мусора, которого за ночь набиралось столько, словно тут полк солдат побывал. Всюду валялись окурки, грязные стаканы и горы использованных кондомов на выброс. Я, дурочка наивная, до того и не представляла, что кондомы бывают всех цветов радуги, с перьями, с гребешками, со стеклярусом! Иногда попадались такие красавцы, что хоть на голове их вместо шляпки носи. Особо увлекательные образцы я мыла "экономикой" и приносила домой показать своим".

Тут Габи снова не сдержалась и перебила:

"Ты бы и впрямь парочку домой принес - для интереса!"

"Ну не мешай!" - взмолился Дунский. - Мне очень важно, чтобы ты выслушала все подряд, от начала до конца".

Габи прикусила язык и все же прилегла - было уже ясно, что дело это долгое, и заснуть Дунский все равно не даст.

"Мама каждый раз приходила в восторг, а Никита страшно огорчался - ему все время казалось, что меня могут вовлечь в массажные дела. И впрямь некоторые клиенты очень даже на меня зарились, хоть я и не первой молодости. Ведь вкусы бывают разные - кому нравится поповна, а кому - попадья. Но с клиентами я познакомилась позже - к тому времени любовь к моей зарплате давно победила в душе Никиты неприязнь к моей работе. А платили мне хорошо, потому что у меня оказалась легкая рука на уборку.

Никита даже начал намекать, что пора бы купить ему печь для обжига керамики.

- Если у меня будет печь, - приставал он, - я окуплю все расходы и буду содержать не только тебя, но и нашу дорогую Шарман.

Так он называл мою маму - Шарман - с французским акцентом, чтобы подчеркнуть, как он ею очарован. Мама, конечно, млела от восторга и тоже выступала:

- Ты обязана помочь Никите встать на ноги! Художник должен творить, а не прозябать!

- Спасибо, Шарман, - застенчиво шептал Никита, - только вы меня понимаете!

Ну да, она его понимает, а я нет! Можно подумать, что печь, в конце концов, купила ему она, а не я. И порой вообще неясно, кто ему дороже - я или наша неотразимая Шарман! Смешно, правда? Но кто знает мою старую красотку-мать, тому вовсе не смешно: пусть ей под семьдесят, но она еще на все способна - ведь у нас в роду женщины с годами становятся только краше. А что до Никиты - если он на меня польстился, значит у него есть склонность к дамам гораздо старше себя. А тут уж какая разница, насколько старше - на десять лет или на тридцать?

Честно говоря, их романтические отношения и по сей день сводят меня с ума! А тогда, перед покупкой печи, это было просто невыносимо: они целые дни напролет ворковали как два голубка. Я даже подумывала как-нибудь в разгар рабочего дня смотаться домой и застукать их на месте. Но не успела - внезапно обстоятельства в нашем "Самоваре" переменились роковым образом.

Прихожу я как-то утром, звоню в дверь условным звонком, Тамаз мне отворяет, а внутри, вместо привычной тишины - шум, говор, визг. В прихожей навалены чемоданы и сумки, и в салоне полно девок: все сонные, злые, сидят, развалясь в креслах. А одна, темноглазая, с короткой платиновой стрижкой, стоит у окна, нога на подоконнике, - подоконники в салоне были низкие, на уровне колена. Была она как птица, готовая к полету, хоть лететь было некуда, все окна у нас были забраны литыми чугунными решетками - а перед ней извивался Женька - хватал за руки, заглядывал в глаза.

- Ну, чем плохая квартира, - бормотал он, - мы тут все устроим, будет лучше прежней!

Платиновая на него сверкнула глазом - такая и убить может:

- Что ж, - и работать тут, и жить?

- А чем плохо, - заюлил Женька, - на дорогу время не тратить!

- А закон такой есть, - отрезала Платиновая. - Не блядуй, где живешь, не живи, где блядуешь!

Все заржали, и тут я услышала неповторимый, знакомый мне смолоду смех, высокий и ломкий, как ножом по стеклу. Я обернулась и увидела их обеих, Дину и Зойку, - они стояли в дверях кухни.

Хоть я давно их не видела, но сразу узнала. И глазам своим не поверила - может, это у меня галлюцинация как скрытая форма ностальгии? Потому что при виде этих девчонок - впрочем, уже и не девчонок, а молодых кобыл, - на меня нахлынула вдруг вся моя забытая московская жизнь. Так хорошо, так сладко нахлынула, - с рухнувшими надеждами и со слезами, с запахом сирени по весне и с хрустом снега по морозцу, я даже почувствовала щекой ворсистую влажность высокого воротника своей давно не существующей шубы из настоящего меха, которую я справила себе в первый год своего первого горького замужества. Время остановилось, и кинолента памяти прокрутилась на десять лет назад. На этой ленте молодая женщина, как две капли воды похожая на меня, шла по заснеженному двору с моим первым мужем, и вдруг со смехом, высоким и ломким, как ножом по стеклу, под ноги им выкатились на маленьких лыжах две нимфетки, Беляночка и Чернявочка, и все четверо кубарем полетели в высокий белый сугроб. Чернявочка первая выбралась из снежной кучи, встала над моим мужем на колени и выдохнула ему в лицо:

- Меня зовут Зойка, а ее Дина, мы знаем наизусть все ваши стихи.

Я не сомневаюсь, что они бросились нам под ноги нарочно, - ведь мой первый муж был молодой, подающий надежды поэт по прозвищу Поэт (с большой буквы) и его обожали школьницы. Мы с ним жили в маленькой однокомнатной квартирке на первом этаже писательского дома, где все жильцы были писатели. Это даже трудно представить человеку из другого мира - дом, в котором все жильцы как один - писатели, ну вроде как наш бардак, где все девушки - однозначно профессиональные бляди. Одна только Зойкина мама ничего не писала: она работала при нашем доме дворником, - зимой сгребала снег, а летом полола и окапывала цветочные клумбы. И хоть отец Дины был весьма процветающий драматург, почти что классик, верховодила в их дружбе Зойка, которая лучше всех знала, с какой стороны хлеб намазан маслом.

Хоть я давно не видела этих девчонок, они не настолько изменились, чтобы я могла их с кем-нибудь спутать. Они тоже меня сразу узнали и шарахнулись в кухню. Они, наверно, подумали, что я зашла зачем-то на минутку - откуда им было знать, что я работаю в этом заведении уборщицей? Это было так же невероятно, как и то, что они работали тут блядями.

Платиновая тем временем продолжала выступать, пока Тамаз не шепнул Женьке что-то на ухо. Женька обернулся, увидел меня и тут же воспользовался, чтобы сменить тему. Он обнял меня за плечи как лучшую подругу и провозгласил:

- Знакомьтесь, девочки, это наша Нонна!

Девочки уставились на меня, недоумевая, на хрена я им нужна. Но Женька быстро разъяснил:

- Она убирает за вами ваше дерьмо.

Глаза девочек сразу заволоклись пленкой безразличия - им было без разницы, кто за ними убирает. Глаз было четыре пары: кроме Платиновой, все светлые, серо-голубые, с разной примесью зелени и серебра. Я им спела:

"Над дорогой смоленскою как твои глаза

Две вечерних звезды - голубых моих судьбы!"

Три пары серо-голубых дрогнули и помягчели, а Платиновая без слова повернулась на каблуках и шагнула в кухню, откуда навстречу ей вышла Зойка. Она уже смекнула, что должность моя долгосрочная и прятаться от меня бесполезно, она тихо встала у Женьки за спиной и, глядя мне в глаза, приложила палец к губам: молчи, мол, молчи! За плечом ее появилась Дина и повторила тот же жест - взгляд у нее был умоляющий.

Вот жизнь-карусель, какие бывают встречи! Сколько лет я их не видела, Беляночку и Чернявочку? Они и тогда были хороши, а за эти годы стали еще краше - Зойкин неведомый папаша был азиатский чучмек, отчего глаза у нее были длинные и раскосые под гладкой смоляной челкой. А в Дине русско-еврейская смесь переливалась всеми оттенками золота - особенно прекрасна была мелкая россыпь веснушек, более темных, чем волосы и глаза.

В те далекие дни они частенько захаживали к нам в квартиру - не ко мне, конечно, а к Поэту. Заходили они всегда вдвоем, Зойка выступала впереди, зажав тетрадку со стихами в трепетной руке, Дина маячила у нее за спиной.

- Можно, я почитаю вам свои новые стихи? - прерывающимся голосом спрашивала Поэта Зойка.

Поэт вскакивал из-за стола и изображал глубокий интерес:

- Читай, читай! - он очень дорожил вниманием нимфеток.

Пока Зойка читала ему свою детскую чушь, он ощупывал взглядом все холмики ее полудетского тела - не потому, что был у него особый эротический зуд, а потому, что согласно своему поэтическому образу он всегда должен был играть серенаду на туго натянутой сексуальной струне. Ну он и играл, бедняга, пока не надорвался.

У Дины с Поэтом точно ничего не было - она жила по принципу "умри, но не давай поцелуя без любви", а за Зойку я бы не поручилась. Тем более что как дочь дворничихи она всегда старалась подняться по социальной лестнице, хоть и в краткосрочной блядке, но с повышением. Я к ней за это никаких претензий не имела, мне к тому времени про Поэта все уже было ясно, так что мы были даже как бы подружки, именно с ней, а не с Диной - у той были смертельные принципы и на дружбу тоже.

Впрочем, в этой, в каком-то смысле загробной, жизни все прошлые страсти-мордасти уже потеряли всякий смысл. Смысл имела только сегодняшняя реальность, сколь бы бессмысленной она ни представлялась, на первый взгляд.

Почуяв напряжение за спиной, Женька обернулся. Лица моих девчонок тут же приняли выражение сонной скуки - как у всех. Они меня в упор не узнавали - что ж, не хотите, как хотите, мое дело убирать. Я взяла свои ведра и швабры и прошла на кухню.

Только я вышла из салона, как девки завопили все разом. Разобрать, что они кричат, было трудно, только одно слово прорывалось, повторенное много раз: "паспорта, паспорта, паспорта!"

Потом Женька сказал что-то предостерегающе и на миг стало тихо. Поспешно затопал Тамаз - его ни с кем нельзя спутать, он ходит как слон, - и кухонная дверь с треском захлопнулась посреди фразы. За дверью закричали снова.

Они бы так и скандалили до вечера, но я кончила свое дело и стукнула в дверь, что пора, мол, мне пылесосить в салоне. Девок мое присутствие не смутило, и они продолжали наступать на Женьку:

- Почему это нас всех под домашний арест?

- Она хотела сбежать, пусть она и сидит под арестом!

- Мы-то тут при чем?

- Знаю я вас, блядей, - сказал Женька, - все вы одним миром мазаны: сегодня одна в окно лезет, завтра - другая.

- А ты плати, как договаривались, - всхлипнула сероглазая дылда, которую все называли Танюша-Хныкуша, - никто и не побежит.

- А я не плачу, что ли? - огрызнулся Женька. - Вон у вас чемоданы от долларов лопаются.

- Но треть ты нам еще не доплатил! - отпарировала Зойка.

- А ты помалкивай, сучка, я твою роль в этом побеге еще не выяснил, - ответил Женька, и Дина потянула Зойку прочь из салона.

На Дине было кимоно с длинными рукавами. Когда она подняла руку, рукав соскользнул к плечу, и я увидела на ее золотистой коже два огромных черных синяка. И тут до меня дошло, что это Дина пыталась убежать, - конечно, она! - уж ей-то точно было тут не место! Дина перехватила мой взгляд, и губы ее опять дрогнули предостерегающе - молчи!

Молчать я умею - хранение тайн стало моей второй профессией, если первой считать мытье полов, а хоровое пение списать как хобби. Сперва я скрывала от мамы, что развожусь с Поэтом - она его терпеть не могла, но разводов не одобряла. Маму за это время выставили на пенсию из больницы, где она 20 лет заведовала кардиологическим отделением, и она из разряда просто красоток перешла в разряд бывших красоток. Такой переход не способствует ни улучшению характера, ни расцвету материнской любви. Так что возвращение от Поэта к маме не сулило мне ничего хорошего. Но жить с Поэтом я тоже не могла - он был человек крайне нервный, а я даже врагу своему не пожелаю оказаться в постели с нервным мужчиной, на неустойчивую психику которого давят возлагаемые на него с юности большие надежды. Деваться мне было некуда, и, в конце концов, я сбежала из писательского дома назад к маме.

Поселившись с мамой, я стала скрывать от нее своих промежуточных кавалеров, так как она совершенно помешалась на идее бабского соперничества со мной. Стоило мне привести кого-нибудь в дом, как она тут же надевала свое самое завлекательное лицо и начинала смеяться мелким горловым смехом, который был бы неотразим, если бы она была моя дочь, а не я - ее.

Потом я долго скрывала от нее Никиту - предвидя ее реакцию на его молодость и художественную неустроенность. Но скрыть его навечно было невозможно, и в один прекрасный вечер мне пришлось привести его и выдавить из себя:

- Мама, познакомься, это мой новый муж.

Мама на секунду оцепенела, а потом подбоченилась, приподнялась на носках и запела, вихляя задом:

По аллеям цветущего парка

С пионером гуляла вдова,

Пионера вдове стало жалко,

И вдова пионеру дала.

Отчего, почему, растолкуйте вы мне,

Пионеру вдова отдалась?

Потому что у нас каждый молод сейчас

В нашей юной, прекрасной стране!

Надо отдать должное Никите, он не растерялся. Он улыбнулся ей своей кроткой улыбкой и спросил:

- Когда это мы с вами гуляли по аллеям цветущего парка?

- При чем тут я? - исключительно глупо спросила мама.

- Вы ведь тут единственная вдова, - невинно пояснил Никита. - Я еще жив, и Поэт, насколько мне известно, тоже.

- Господи, где ты его нашла? - спросила мама, явно смягчаясь.

- Во Дворце пионеров, - сообщил Никита.

Это была чистая правда: он делал декорации к спектаклю, который разыгрывали во Дворце пионеров мальчики из моего хора.

Чувство юмора у мамы с годами не увядало- она засмеялась своим мелким горловым смехом, я поняла, что Никита ее покорил. Настолько покорил, что я даже блажила мыслью нагрянуть домой в разгар рабочего дня и застукать их на месте.

Но с переездом девок в заведение на постоянное жительство Женька ввел новый распорядок дня и мои шансы незаметно сбежать практически свелись к нулю. Оказалось, что он умудрился снять квартиру, смежную с нашей, входную дверь которой замуровал наглухо и пробил новую дверь в стене, разделяющей кухни обеих квартир. Как я этих приготовлений не заметила, каждый день убираясь во всех углах, ума не приложу - видно, он немало усилий для этого приложил. А значит, были у него веские причины сделать это быстро и тайно.

В новом помещении были спальни для девок, каждая на двоих, два туалета и большая кухня - там я должна была убирать с трех до шести, когда у них начинался рабочий день. За это мне полагались дополнительные часы с надбавкой 25%.

Это было очень даже кстати, чтобы внести первый взнос за Никитину печь, но это связывало меня по рукам и ногам, так как из заведения был теперь единственный выход, который в рабочие часы девушек охранял мрачный Тамаз, а пока они спали, был заперт на специальный замок с сиреной и секретным набором, как сейф.

Вообще все у нас теперь было закрыто и запечатано, - похоже, что внезапный переезд под одну крышу был вызван чрезвычайными обстоятельствами, которые ставили под угрозу все Женькино славно налаженное дельце. Девок никуда не выпускали ни ночью, ни днем, - кроме меня, к нам входили только клиенты, да и тех записывали по телефону и впускали по особому списку. Продукты и выпивку привозил лично Женька, он же открывал мне дверь в семь утра, а ровно в шесть вечера являлся за мной в спальни и проводил через кухню к выходу. Я должна была уходить не прощаясь и не оборачиваясь, как жена Лота. Но за то, что я однажды обернулась некстати - при обстоятельствах почти столь же драматичных, как у жены Лота, - я не превратилась в соляной столб, а всего лишь потеряла работу и села на пособие по безработице.

А случилось это из-за Дины, у которой все в жизни должно было быть только как повесть о первой любви, потому что второй, по ее принципам, человеку не полагалось.

у меня с Диной и Зойкой сложились какие-то нелепые отношения, как в приключенческих романах для самого непритязательного читателя. При случайных мимолетных встречах мы смотрели друг сквозь друга, словно не видя. Ничего бы особенного в этом не было, поскольку мне с девушками нашего заведения общаться не полагалось. Я поначалу и не общалась - мне хорошо платили за то, что я умела держать язык за зубами.

Но долгие часы в запечатанном помещении даже заключенного и тюремщика могут бросить друг другу в объятия, а уж простой уборщице в бардаке никак не уклониться от некоторой интимности с девицами. Главной моей подружкой стала Платиновая. В первый же день, только я стала стелить постели, она вбежала в спальню, достала из тумбочки шприц, ловко затянула зубами резинку над локтем и всадила иглу себе в вену. Минуту она постояла, прислонясь к дверному косяку, на лбу у нее выступили крупные капли пота. Потом она тряхнула своей платиновой челкой и попросила:

- Только ты не болтай о том, что я на привязи, ладно?

Потом оказалось, что Танюша-Хныкуша тоже колется, Марина любит менять наряды по три раза в день, а Лидия страдает от мигреней. И каждая жаждет рассказать мне драму своей жизни во всех деталях. Мне болтать с ними было любопытно, хотелось чуть-чуть прикоснуться к тому темному, тайному, запретному, что вершилось совсем рядом, за запертой дверью. Я иногда пыталась себе представить, что там делается. Комнаты я знала до мельчайших подробностей, и мне ничего не стоило их населить и озвучить. Порой оттуда доносился смех, порой прорывалась музыка, и я чувствовала себя Золушкой у плиты - я тут грязь выгребаю, а они там, небось, пьют, танцуют, веселятся.

Это было, конечно, очень глупо - девки со мной иногда делились такими подробностями, что не позавидуешь. Только Дина и Зойка меня избегали и ни разу не зашли в спальни поговорить, когда я там убиралась. А мне что, я на дружбу с ними не напрашивалась - у меня своих забот был полон рот. Никита после покупки печи погрузился в творческий экстаз так глубоко, что у него начались нелады с мамой. Он жаловался, что мама бестактно нарушает его творческий процесс. А мама сосредоточила свою ненависть на его скульптурах, - ее обижало, что печью Никита интересуется больше, чем ею.

Мне бы радоваться такому обороту, но в каждой радости есть свой подвох. Они непрерывно жаловались друг на друга, но разделить их было невозможно - на съем наших несчастных двух комнат уходила вся мамина пенсия и почти половина моих заработков.

У Никиты как раз начался период отрицания женского начала, и он создавал корявых мужиков с огромными членами. Доходило до того, что порой мужик совершенно исчезал на фоне члена, к которому он приделывал для убедительности уши и глаза. Места в нашей комнате было немного, и очень скоро члены с ушами и уши с членами начали заполнять Никитин верстак в салоне, который одновременно служил маме спальней.

Нарыв прорвался однажды среди ночи: я проснулась от истошных криков и грохота в салоне и помчалась туда босиком, оскальзываясь на ледяных зимних плитках. Мама в игривой ночной сорочке стояла на верстаке и швыряла на каменный пол Никитиных уродов. Мамины рыдания перекрывали звон осколков. Никита вбежал вслед за мной, губы его дрожали.

- За что, Шарман? За что?

- Они хотели меня изнасиловать! - завопила мама и грохнула об пол очередного глиняного мужика.

Никита взвыл, ринулся к верстаку, обхватил мамины острые коленки и стал стаскивать ее вниз. Мама яростно заколотила кулачками по Никитиной спине:

- И ты туда же!

Всю ночь мы не спали - с Никитой была истерика, он кричал, что не может оставаться в доме, где не ценят его как художника. Мама кричала в ответ что-то невразумительное и выходило, что во всем виновата я. Вынести это не было никаких сил, и я сбежала на работу раньше времени.

В другой день я могла бы подождать полчаса на улице, но в то утро с неба лил тропический ливень, какого мне не приходилось видывать в дождливой Москве. В Тель-Авиве так всегда, - месяцами нет дождя, но если уж хлынет с небес, так сразу поймешь, откуда взялась легенда о великом потопе. Было довольно холодно, и я промокла до костей, пока бежала от автобусной остановки, потому что в спешке выскочила из дому без зонтика. Опасаясь подхватить воспаление легких, я робко позвонила условным звонком, хоть понимала, что Женька будет недоволен таким нарушением порядка. Он открыл - не сразу, но открыл - наверно, долго разглядывал меня в глазок и обдумывал, впускать или не впускать. Но мой жалкий вид и его мог навести на мысль о воспалении легких, а это значило бы нанимать другую поломойку, потому что девки наотрез отказывались убирать - скандал на эту тему разразился при мне сразу после переезда.

Женька открыл, но все же не удержался и спросил:

- Чего так рано?

- Обстоятельства, - ответила я туманно и, оставляя за собой лужи, ринулась в кладовку, где хранилась моя рабочая одежда. Женька было сделал шаг мне вслед, словно хотел остановить, но глянул на лужи, осекся на полуслове и пошел запирать входную дверь, которая так и стояла полуоткрытой после того, как я вплыла в нее в потоках дождя.

Я быстро скинула с себя мокрые шмотки и начала растираться полотенцем, чтоб хоть немного согреться. И тут я услышала голос Дины - я его сразу узнала, хоть за все это время она слова при мне не сказала. В голосе ее с раннего детства была какая-то потаенная интимная томность, странно противоречащая ее невинно-золотому взгляду и потому особенно привлекательная. Я помню, Поэт говорил, что она спрашивает "который час?" так, словно отдается. А тут она отдавалась в полную силу:

- Я умираю без тебя, умираю, я думаю только о тебе.

"С кем это она так? - подумала я, - неужто с Женькой?" Ведь никого, кроме него в квартире не было. Не дожидаясь ответа, она продолжала торопливо отдаваться - и тут я поняла, что она говорит по телефону:

- Ну что делать? Я вынуждена задержаться. Глупости какие, кем я могла тут увлечься? Феликс, радость моя, ты даже не представляешь, как я рвусь к тебе! Но ведь я приехала сюда не развлекаться, а работать - мне за это заплатили, так что я не могу все бросить и уехать. А мы все никак не завершим эти раскопки.

Вот так... У них это называется - раскопки!

- Да, находки потрясающие - я не могу по телефону, я приеду и все расскажу. Ну, конечно, я постараюсь как можно скорей. Хватит ли на диссертацию? Я думаю, хватит и не на одну.

Женька зашаркал где-то близко и напомнил свистящим шепотом:

- Кончай, каждая минута с Москвой стоит кучу денег.

- Я должна бежать, дорогой, - заторопилась Дина, - меня ждет автобус - мы едем сегодня в Кумранские пещеры сверят песчинки на наших свитках с образцами тамошнего песка. Ну конечно, люблю. Я часто с тобой говорю по ночам. Ты не слышишь, как я зову тебя из темноты: Феликс, Феликс, Феликс!

О господи, как я сразу не сообразила, - конечно, Феликс! Тот самый Феликс с восьмого этажа - она была в него влюблена еще в детском саду! Она ведь из тех идиоток, которые любят на всю жизнь.

Я очень хорошо помнила этого длинноногого кудрявого паршивца, по которому сохли все девчонки нашего дома. В этом дрянном парне с младых ногтей был сосредоточен убийственный заряд таинственного мужского магнетизма. Того самого, наверно, который Никита так мучительно пытался выразить шеренгам своих уродов с членами. А Феликс просто нес его в себе от рождения.

Не знаю, как этот трюк удался его вполне заурядным родителям, усердно сеявшим "доброе, вечное" в неплодородную почву социалистической словесности. Может, именно эти титанически усилия и помогли им родить дитя, лишенное каких бы то не было талантов, кроме эротического магнитного поля, которое затягивало всех без исключения особей женского пола. Клянусь, я потому его и заприметила в многоликой толпе писательских детей - стоило ему войти в лифт или в соседний овощной магазин, как все бабы вокруг, независимо от возраста, начинали вращаться в его орбите: заигрывать с ним, улыбаться и непотребно хихикать.

В те годы всем было известно, что Дина в него влюблена, А он, щедро оделявший других своим мимолетным вниманием, именно ее всегда избегал. Наверно, чувствовал, что любовь ее смертельна, и не хотел связываться. На том я оставила их семь лет назад и забыла о них. А они, оказывается, сладили между собой - надо же, какой оборот!

Телефон звякнул отбой - Дина закончила разговор. Секунду было тихо, потом раздался звон и грохот, словно тяжелый металлический предмет покатился по каменному полу, обгоняемый Женькиным воплем:

- Ты что, очумела? Ты могла меня убить!

- Жаль, что не убила! - сказала внятно Дина, и каблучки ее процокали по плитам коридора в сторону спален.

- А телефона тебе не жаль? Он еще может тебе пригодиться! - завизжал ей вслед Женька.

Ага, значит она бросила в него переносной телефон, он обычно держал его у себя в конторе, а тут вынес ей в салон - в контору он никогда никого не впускал. Не удостоив его ответом, Дина с треском захлопнула за собой кухонную дверь, и все стихло.

Дождавшись момента, когда Женька, наконец, убрался к себе в контору, я выскользнула из чулана в кухню, чтобы сделать себе чашечку кофе. И застыла на пороге. Дина стояла у раковины спиной ко мне.

Услышав шорох за спиной, она резко обернулась, словно ожидала нападения сзади, - и увидела меня. Лицо ее отразило крайнее смятение - она ведь не знала, что я здесь. А я тоже хороша: уставилась на нее в легком обалдении - я до того не замечала, какая она красивая. Я ведь никогда не видела ее в рабочей, так сказать, одежде - в платье с глубоким вырезом, с румянами на щеках и с подведенными глазами. Красота в ней была какая-то особая, - тихая, что ли, с первого взгляда не бросающаяся в глаза, - она раскрывалась медленно, проступая наружу из-под пленки обыденности, как переводная картинка.

Мы с ней постояли так секунду, пялясь друг на друга, а потом она вдруг шагнула ко мне, уткнулась носом мне в ключицу и заревела:

- Тетя Нонна, что я наделала! Что я наделала!

Смешно получилось, что она по старой памяти назвала меня тетей, эта здоровенная дылда, на полторы головы выше меня. Я не успела ничего ответить, потому что в кухню, вопросительно принюхиваясь, вбежал Женька:

- Вы что тут замышляете, девочки?

Дина выпрямилась - ей пришлось изрядно наклониться, чтобы поплакать на моей груди, - и, не взглянув на Женьку, молча вышла. Тогда он уставился на меня - наверно, ждал от меня ответа, но я разыграла полную невинность и, как ни в чем не бывало, стала насыпать кофе в чашку. Может, Женька продолжал бы допытываться, о чем мы с Диной шептались, но тут притопал Тамаз, запер на засов дверь в спальни и начал устраивать себе постель на раскладушке у порога. Он всегда спал там в мои рабочие часы и даже вой пылесоса не мог его потревожить.

- Иди спать, Женька, - сказал он, уминая подушку, - хватит суетиться.

Женька еще пару секунд глядел на меня испытующе, пытаясь оценить степень нанесенного ему ущерба, но мои глаза были прозрачны и чисты - я ведь недаром говорю, что хранение тайн стало моей второй профессией. Он понял, что ничего от меня не получит, - в его деле быстрое понимание - залог успеха, махнул рукой, - ладно, дескать, давай забудем! - и пошел спать в контору.

Все заснули, а я взялась за свою дорогую швабру и тут же выбросила из головы Дину и ее драму - мне было, о чем подумать. Я совершенно не представляла, как может разрешиться моя семейная драма, сильно напоминавшая детскую задачку про волка, козу и капусту в одной лодке. Привычно сортируя белье и вытряхивая окурки из пепельниц, я мысленно перебирала все возможные варианты ее решения, но никак не могла спасти козу от волка или капусту от козы. Я даже не заметила, как прошло время - девицы проснулись и начали вяло выползать в салон в халатах и шлепанцах, и Тамаз позвал меня убирать спальни. И тут я обнаружила, что Зойка осталась валяться в постели - как она мне объяснила, под предлогом месячных. Вообще месячные были темой постоянного скандала между Женькой и девицами. Он показывал им какие-то расчеты своих убытков и настаивал, чтобы они работали, невзирая ни на что, а они требовали законного отпуска хотя бы на три дня. Требовали собственно, не все: Платиновая и Хныкуша были согласны на все, так как Женька выдавал им наркотики только в рабочие дни, а Дина никогда не уклонялась из каких-то своих соображений.

А соображения у нее, как рассказала мне Зойка, были романтические до неправдоподобия, они как бы вполне соответствовали ее характеру, хотя мало вязались с общим циничным житейским раскладом.

Все начиналось и кончалось Феликсом. Два-три года назад Феликс, наконец, обратил внимание на Дину, которая по-прежнему никого, кроме него, не хотела замечать. Возможно, его внимание было сильно подогрето тем, что после смерти родителей Дине досталась их шикарная писательская квартира, уставленная старинной мебелью и увешанная картинами выползших из подполья модернистов, которые стали быстро подниматься в цене. Тем более что его собственные высоконравственные родители пребывали в полном здравии, умирать не собирались и образ жизни сына решительно осуждали. Так что ему оказалось очень кстати переехать к Дине, которая за это время успела закончить археологическое отделение университета и поступить в аспирантуру.

Сам Феликс тоже пристроился неплохо: успешно провалившись в двух-трех отраслях знаний, он неожиданно нашел себя в музыке.

Надо же- Феликс и музыка! Каково это было слышать мне - уж в чем, в чем, но в музыкальных мальчиках я разбираюсь. Можете поверить, Феликс никакого отношения к этому разряду не имел. Но в наши дни и музыка пошла другая, и музыкальные мальчики требуются не те.

Чувство ритма у Феликса безусловно было, как и чуткий радар, хорошо ловивший нужные позывные - этого оказалось достаточно, чтобы он стал лабать на саксофоне в молодежном порно-рок-театре, администрация которого неплохо приторговывала наркотиками в антрактах. Полулегальных заработков Феликса вполне могло бы хватить им на жизнь в придачу к тому, что Дина выручала при продаже родительских картин: Феликс как-то умудрился внушить ей, что единственная ценность этих картин в их рыночной цене.

Однако потребностей у Феликса было много, а коллекция картин на стенах Дининой квартиры за эти годы заметно уменьшилась. Но главное, в Москве наступила пора бешеных денег и больших состояний. Как пели когда-то мои мальчики во Дворце культуры милиции:

"Сатана там правит бал, там правит бал, там правит бал,

Люди гибнут за металл, там за металл, там за металл!"

Феликс тоже не устоял против Сатаны и, очертя голову, бросился в мутный московский водоворот, в котором каждый ловил золотую рыбку в меру своей ловкости и везения. Ловкости у Феликса было хоть отбавляй, а свое везенье ему не терпелось испытать: он уговорил Дину продать оптом все оставшиеся картины и пару старинных подсвечников в придачу. К этому он добавил изрядную сумму, взятую им в долг у администрации его мафиозного порно-театра, и вложил все это в какую-то таинственную сделку, предполагавшую выгодный обмен якутских алмазов на среднеазиатскую коноплю или наоборот.

Но кто-то кого-то предал, кого-то другого убили ночью на улице, а кто-то третий обменял все деньги на доллары и сбежал в Америку, где скрылся под чужим именем. В результате сделка сорвалась. Дина с Феликсом остались без денег, без картин и с огромным долгом, за неотдачу которого Феликсу грозила страшная, хоть и красивая смерть. Показательные экзекуции чеченская мафия обставляла обычно блистательными театральными эффектами.

Феликс пошел к директору театра и стал перед ним на колени - делайте, что хотите, но у меня нет ни копейки! Директор сверкнул на него горячим кавказским глазом и понял, что убить Феликса он может, но выгоды ему от этого не будет никакой. Он пососал свой смоляной джигитский ус и отложил казнь Феликса на полгода, привязав при этом и долг, и процент на долг к курсу доллара. Феликс вышел от директора на ватных ногах, радуясь отсрочке, но не видя впереди никакого выхода. Откуда у него возьмутся такие деньги даже через десять лет?

- Я пришла к Дине и застала ее в слезах, - рассказывала Зойка, - она оплакивала авансом своего ненаглядного Феликса. И тут мне подвернулся Женька.

Зойка за это время прошла неплохую школу жизни: она закончила английское отделение пединститута и два раза скоротечно сходила замуж. К моменту встречи с Женькой она сидела на изрядной мели - от мужей ей остались одни горькие воспоминания, а с английским языком ее уровня заработать было можно только интердевочкой при больших отелях. Работа эта была опасная и деньги от нее выходили Зойке ничтожные, так как львиную долю приходилось отдавать милиции и Мишке-сутенеру. При том, что Зойка по-прежнему жила вместе с матерью в однокомнатной дворницкой, откуда у нее не было никакого выхода, предложение Женьки махнуть с ним в загранку на заработки пришлось ей очень кстати.  Но ехать одной ей было страшно, и она решила позвать с собой Дину.

- А как еще можно было спасти Феликса? - спросила она с вызовом, хоть я ее не упрекала.

Но я ее поняла - мне, как на ладони, открылся ее тайный позыв стащить Дину с облака в болото. Чтоб не оставалась навсегда Беляночкой-недотрогой и чтоб не только она, Зойка, в грязи барахталась. Я думаю, если бы я поделилась с Зойкой этими своими соображениями, она бы плюнула мне в лицо, но из этого не следует, что я была не права. Начала Зойка с того, что тайно показала Дину Женьке - специально для этого назначила ей встречу в метро, а Женька следил за ними из-за колонны. Он с первого взгляда Дину не оценил - поморщился и замотал головой: нет, мол, не подходит. Но Зойку переупрямить было трудно, - нарушая договор, она шагнула к Женьке и воскликнула:

- Кого я вижу? Женька! Ты что, прибыл к нам из Земли Обетованной?

Дина сразу клюнула на Землю Обетованную: она так и засветилась, словно где-то внутри у нее загорелся волшебный фонарик:

- Вы живете в Иерусалиме? Вот так прямо ступаете по святым камням?

Услышав ее голос, в котором звучало обещание вечного блаженства, Женька вдруг обалдел и выпалил невпопад:

- И вы тоже сможете ступать по этим святым камням, если захотите у меня работать.

Зойка из-за Дининой спины показала ему кулак. Ведь только что тряс головой - "не подходит!", а тут сразу выложил все карты. Она же предупреждала, что с Диной надо говорить осторожно, может, даже утаить от нее часть правды, пусть узнает уже на месте. А то заартачится и не поедет.

- Но я ее уговорила на свою голову, - захлюпала носом Зойка. - Что теперь делать, как это расхлебать, ума не приложу!

Тут в спальню заглянул Женька и затеял какой-то скучный спор с Зойкой - просто чтобы не оставлять меня с ней наедине. Мне что, я включила свой пылесос и занялась уборкой. Женька пошумел-пошумел и ушел, а Зойка опять заскулила:

- Тетя Нонна! Тетя Нонна!

Я не отозвалась - какая я ей тетя? И ушла мыть ванну - я и так уже час на ее байки потеряла. Тогда она встала с постели и пришлепала ко мне в ванную. Я слышала ее шаги, но не обернулась и продолжала драить ванну, с которой девки никогда не смывали волосы, так что к моему приходу они прилипали насмерть, хоть зубами отдирай. Особенно трудно отмывалась смесь мыльной пены с мелкими волосиками, которыми они засыпали ванну после бритья ног и подмышек, - высыхая, она образовывала твердую корку, не поддающуюся никаким порошкам.

- Главное, никому не говорите, что вы ее здесь видели! - взмолилась Зойка почему-то шепотом, хоть никого кроме нас в квартире не было. - Ведь Феликс даже не подозревает, чем она тут занимается. Я не знаю, что с ней будет, если он узнает. Она вполне может наложить на себя руки. Она ведь наврала ему три короба про раскопки и про диссертацию.

Я пообещала, что никому не расскажу, и продолжала скоблить эту проклятую ванну. Но Зойка все не уходила и шмыгала носом за моей спиной.

- Ну чего тебе еще? - спросила я.

Она тут же заговорила быстро и бессвязно, так что я с трудом поспевала за нитью ее рассказа. Выходило, что остальные девки их ненавидят, ее и Дину, - они считают, будто все неприятности у них из-за того, что Дина пыталась убежать.

Надо же, какие дуры набитые, - фыркнула Зойка, - будто забыли, почему Дине вздумалось убегать.

А дело было так: Женька тогда собрал их и объявил, что он ошибся в расчетах и потому каждая из девиц вместо трех месяцев, как было договорено, должна проработать у него полгода, чтобы окупить свой билет и расходы на разные махинации, в результате которых он выправил им документы на въезд. Они поскандалили слегка и быстро сдались, они в, основном, были профессионалки и привыкли, что их работа связана с трудностями. Тем более, что спешить им было некуда - Женька посулил всем за задержку приличный заработок, так почему бы не согласиться?

И только Дина учинила грандиозную истерику, потому что наступал срок отдачи феликсова долга, а добавочный заработок ее не соблазнял. Но Женька быстро ее утихомирил, пригрозив, что расскажет кому надо, чем она тут занималась.

Дина прикусила губу и замолчала, а ночью взяла сумку с долларами, разбила окно в уборной и попыталась удрать. Окно было узкое, и ей не удалось вытащить все осколки из рамы, так что она раскровянила себе плечи и спину, но так и не выбралась наружу: Тамаз услышал шум, ворвался в уборную и стащил ее на пол. Может, это было к лучшему: квартира была на третьем этаже и сползти вниз, не покалечившись, она вряд ли смогла бы.

- А если б даже она удрала, так что толку? - вздохнула Зойка. - Далеко бы она не ушла. Ведь Женька с первого дня забрал у нас паспорта. А как можно уехать без паспорта?

Тут я вспомнила, как в первый день девки орали на Женьку, повторяя многократно как заклинание "паспорта, паспорта, паспорта!" И сообразила, чего хочет от меня Зойка. Она хотела знать, где Женька эти паспорта прячет.

Дело в том, что вход в Женькину контору был строго-настрого запрещен всем, кроме Тамаза. И меня, конечно, - убирать там все-таки было необходимо. Я наводила порядок в конторе раз в неделю, и Женька никогда не оставлял меня там одну - пока я вытирала пыль, пылесосила ковер и мыла зарешеченные окна, он валялся на диване и листал журнал "Секс ревю", - наверно, искал там новые идеи для своего дельца. К моему приходу он не оставлял на виду ни одной бумажки, а прятал все в сейф. Сейф был грандиозный - обтекаемый и стальной, он царил над диваном, баром и письменным столом, похожий то ли на подводную лодку, то ли на межконтинентальную ракету. Женька заплатил за него, наверно, жуткие бабки - его можно было скорей взорвать, чем вскрыть, а взорвать его было невозможно: он был бронированный. Женька держал в сейфе деньги, запас героина для Платиновой и гашиш для клиентов - говорят, гашиш здорово повышает мужскую потенцию.

Но только теперь я поняла, чего он так сторожил свой сейф - он хранил там паспорта девиц, без которых они оказались у него в полном рабстве.

Поскольку пребывание их на Святой Земле давно было незаконным, они никому не могли пожаловаться, а к тому же он их давно никуда не выпускал.

Когда я рассказала Зойке про сейф, она вконец расстроилась - ей почему-то представлялось, что Женька прячет паспорта в ящике письменного стола, откуда изобретательная девушка сумела бы их выкрасть. Ей казалось, что главная задача - добыть паспорта, а уж открыть стальную дверь и устранить Тамаза куда проще.

- Были бы у нас паспорта, мы с Диной придумали бы, как удрать! - настаивала она.

В спальне зацокали каблучки - это Платиновая забежала подколоться. Зойка поспешно нырнула под одеяло, а я пошла мыть кухню, где с утра сохли остатки завтрака. Платиновая вошла за мной бросить шприц в помойку, секунду постояла, опершись спиной о косяк двери, закурила сигарету, сбросила туфли и босиком пошла в спальню к Зойке.

- Слышала новость? - спросила она. - На той неделе нас отправляют в Германию.

- Как это - отправляют в Германию? - растерянно повторила Зойка.

- А так. Женька нас запродал всем скопом. Говорят, неплохо заработал.

- Кто говорит?

- Один клиент. Он знает точно, он помогает Женьке оформлять наши въездные визы.

- Врешь ты все. Зачем бы он стал с тобой откровенничать?

- А он ко мне прикипел, - за особые услуги. Он сказал, что обязательно приедет в Германию - специально ко мне.

- И ты согласна ехать?

- А почему бы нет? Не все ли равно, что тут, что там? Тем более никто нас не спросит.

- Это от нас зависит. Нас ведь не в наручниках поведут к самолету.

- Забудь об этом! Представляешь, какая пойдет вонь, если кто-нибудь затеет скандал в аэропорту?

Платиновая втиснула ноги в туфли, швырнула недокуренную сигарету в раковину и вышла, а Зойка в спальне заскулила, как раненая собака.

О Боже, сейчас она припрется ко мне обсуждать новость! Я стала с грохотом ставить посуду в сушку, чтобы дать ей понять, как я спешу, но ей это было без разницы, - она уже стояла рядом со мной, и ее била такая дрожь, что я испугалась, как бы она чего не натворила.

- Тетя Нонна, миленькая, придумайте что-нибудь, - бормотала она, - помогите нам! Вот увидите, это добром не кончится!

- Послушай, - сказала я, продолжая ссыпать мусор в пластиковый мешок, который я должна была вынести на помойку по дороге домой, - ты думаешь, она случайно пришла поделиться с тобой своей новостью?

Зойка перестала плакать и уставилась на меня, складывая в уме два и два. Результат у нее совпал с моим - не было сомнения, что Платиновую подослал Женька, чтобы предупредить грядущий скандал.

Я глянула на часы - стрелки приближались к шести - и стала быстро протирать пол, отталкивая Зойку к двери мокрой шваброй: мне сейчас только не хватало, чтобы Женька застал нас за обсуждением планов побега. Она упиралась, не уходила, так что мне пришлось хлестнуть ее тряпкой и прикрикнуть:

- Вали-ка отсюда поскорей, сейчас за мной придет Женька!

Она мотнулась к себе как раз вовремя - он уже выползал из-за двери, весь переливаясь разноречивыми улыбками, от угодливо-любезной до тревожно-угрожающей: нарочно пришел на десять минут раньше, подонок, чтобы застукать нас на месте преступления. Убедившись, что Зойки рядом со мной нет, он великодушно объявил, что раз я пришла раньше, то и уйти могу раньше, и повел меня к выходу, где Тамаз уже щелкал замками. На улице по-прежнему лило как из ведра.

- Минуточку! - крикнул Женька, нырнул к себе в контору и выскочил оттуда с красивым черным зонтом. - Возьмите зонт, Нонна, а то промокнете до костей.

Было совершенно темно - в субтропиках ночь накрывает землю мгновенно, не растрачиваясь на сумерки и прочую сентиментальную чушь. Лица прохожих на миг возникали в светлой капельной дымке под фонарями и тут же исчезали в темноте. Растроганная Женькиным неожиданным великодушием, я зашлепала по лужам, переживая снова подробности этого сумбурного дня, пока не наткнулась на главное - на ночной скандал с мамой. Я даже остановилась, потрясенная не столько ужасом происшедшего, сколько тем, что я могла об этом забыть.

Всю дорогу домой я пыталась представить себе разные душераздирающие сцены, которые я могу там застать, особенно, когда, подойдя к дому, обнаружила, что во всех окнах темно. Но моего воображения не хватило на то, что я увидела, когда открыв дверь своим ключом, прошла на кухню - там свет, оказывается, горел, просто кухонное окно выходило на другую сторону.

Никита сидел на расстеленных на полу газетах и лепил что-то непотребное, а абсолютно голая мама стояла на хлипком сохнутовском табурете, кокетливо поставив одну согнутую в колене ногу на источенный временем мрамор кухонного стола. Оба были так увлечены, что даже не заметили моего появления. Но я заметила, что на кухне страшный холод, какой всегда бывает в нетопленых тель-авивских квартирах дождливой зимой, и что мамина не слишком юная спина вся вспупырилась лиловой гусиной кожей.

- Вы что, спятили тут оба? - завопила я, слегка разряжая этим криком свои перенапряженные нервы.

Они повернули ко мне абсолютно потусторонние лица, явно не понимая, кто я и чего ору. Но меня уже понесло.

- Сейчас же прекратить это безобразие, - не помня себя, взвизгнула я и, растоптав по дороге Никитино творение, рванулась к табурету. Я схватила в охапку свою старую идиотку-мать и бережно поставила ее на пол: она так заледенела, что могла рассыпаться на мелкие осколки при неловком приземлении.

- Чего ты? - спросил Никита, как всегда, обезоруживающе кротко, бережными пальцами устраняя ущерб, нанесенный его глиняному детищу моим яростным каблуком. - Мы ведь работаем.

- Ты не видишь, как она закоченела? Или ты хочешь, чтобы она заболела насмерть? - лицемерно запричитала я, заворачивая маленькое мамино тельце в теплую шаль: ее выступление перед Никитой в обнаженном виде волновало меня куда больше, чем ее здоровье.

- Представляешь, я уговорила Никиту найти пластическое выражение для идеи вечно-женственного! - радостно сообщила мама, выпрастывая из-под шали свои сморщенные сиреневые лапки.

- Еще бы, кто лучше тебя может представлять идею вечно-женственного! - вяло пробормотала я, чувствуя, как мое раздражение уступает место свинцовой усталости. - Беги оденься, а я пойду спать.

- Так рано? - удивилась мама. - Мы же не ужинали.

Но мне было не до ужина. После бессонной ночи и бурного рабочего дня я хотела только одного - спать, спать, спать.

Однако выспаться в эту ночь мне не удалось, меня разбудил надсадный телефонный звонок. Чертыхаясь, я пыталась на ощупь найти во тьме этого пронзительно звенящего монстра, но спросонья никак не могла. Вспыхнул свет - в комнату в тревоге вбежала мама:

- Кто может нам звонить среди ночи?

Это был Женька - он поспешно сказал:

- Нонна, прости, что пришлось разбудить, но случилось несчастье. Ты ведь говорила, что твоя мама - врач? Я уже вызвал тебе такси - бери маму и приезжай немедленно.

- Но она уже на пенсии, - сонно пробубнила я.

- Это не важно, важно, чтобы все осталось в семье, - отрезал Женька.

Где-то в трубке на заднем фоне рыдал высокий ломкий голос, и сердце мое екнуло: Дина! А такси уже гудело под дверью.

Через минуту мы с мамой, одетые кое-как, загрузились в такси и помчались по спящему городу, разбрызгивая фонтаном дождевые лужи.

Дина лежала на кровати в спальне Платиновой, которая была ближе всех к ванной. Лицо у нее было голубовато-белое, словно вылепленное из алебастра, и нельзя было понять, дышит она или нет.

Пока мама осматривала ее, Зойка нашептала мне, что где-то к концу ночи Дина, вероятно, выскользнула в спальную квартиру, заперлась в ванной и вскрыла себе вены. Сперва никто ее не хватился, - было полно клиентов и все были навеселе. Но когда все разошлись и в ванную образовалась очередь, Зойка заметила, что Дины среди них нет и подняла тревогу - мне почему-то верится, что точное время тревоги было между ними сговорено. Тамаз взломал дверь - Дина, в зеленом кружевном платье, лежала без сознания в ванне, полной крови. Кровь была всюду - на стенах, на полу и даже на потолке.

Мама моя оказалась на высоте - выбегая из дому, она не забыла захватить свой профессиональный чемоданчик, который всегда содержала в полной боевой готовности с тех пор, как вышла на пенсию.

Она быстро сориентировалась, сделала все нужные уколы, перевязала Дине кисти рук и вернула ее к жизни, прописав ей три дня полного покоя.

Надо признать, Женька заплатил маме щедро. Впрочем, щедрости его хватило ненадолго: назавтра Зойка донесла мне, что он пригрозил вычесть эти деньги из Дининых заработков. Но Дине это было все равно - на отдачу долга Феликса она уже заработала, а остальное ей было без разницы. У нее была теперь только одна цель - добраться до Феликса с деньгами, пока его не прикончили.

Все эти три дня, что Дина безмолвно пролежала в постели, Женька с Тамазом по очереди дежурили в спальном помещении, пока я там убиралась. Зойка перехватила меня как-то на кухне и шепнула, что теперь они сторожат Дину день и ночь. Неясно, чего боятся, - то ли что она опять чего-нибудь с собой сотворит, то ли что попытается через меня передать записку на волю.

Но однако они недосмотрели - она умудрилась сунуть записку в руку маме, которую на второй день я снова привезла по требованию Женьки, так как Дина грохнулась в обморок по дороге в туалет. Я так и не знаю, она притворилась или и вправду потеряла сознание, потому что записка у нее была заготовлена заранее - то ли в расчете на приезд мамы, то ли просто так, на всякий случай. Записка была лаконичная и четкая:

"Тетя Нонна, пожалуйста, суньте мне под подушку записку с адресом нашего заведения и с телефоном пожарной команды и скорой помощи. Если останусь жива, век буду за вас бога молить".

После прочтения этой записки все романтические струны в душе моей мамы зазвенели так пронзительно, что мне потребовалось немало изворотливости, чтобы ее обезвредить. Пришлось рассказать ей про долг Феликса и про диссертацию Дины и взять с нее обет молчания, потому что мама никогда не умела хранить тайны, хоть свои, хоть чужие.

Выслушав меня, мама пообещала в течение недели не предпринимать никаких шагов к спасению Дины при условии, что я временно возьму эту задачу на себя. Я готова была взять на себя, что угодно, только бы она не лезла в это дело. Во всяком случае записку с адресом нашего заведения и с телефоном пожарной команды я умудрилась ловко сунуть Дине под подушку, пока меняла ей постель.

Все эти дни Дина безучастно лежала в постели, тихая, голубовато-белая, словно неживая. Только на третий день, когда Тамаз задремал, сидя на пороге Дининой комнаты, она вопросительно подняла на меня глаза - в них сверкал такой мрачно-золотой огонь, что мне стало не по себе. Я утвердительно кивнула ей в ответ, показав взглядом на подушку, и быстро вышла: мне казалось, что смятение слишком явно отразилось на моем лице, и стоит Тамазу открыть глаза, как он тут же все поймет.

Весь вечер мама донимала меня допросом с пристрастием - воображение у нее разыгралось, она пыталась представить себя то на месте Дины, то на месте Зойки, а пару раз даже на месте Женьки и Тамаза. Особенно волновал ее вопрос, зачем Дине понадобился номер телефона пожарной команды, если у нее нет доступа к телефону. Она без конца хотела обсуждать эту тему и обвиняла меня, что я от нее что-то скрываю.

Но я ничего от нее не скрывала, потому что ничего не происходило. На четвертый день Дина поднялась и вышла в салон, - бледная, но одетая и подкрашенная для работы. Она молча села в кресло в углу, взяла сигарету из пачки и как ни в чем не бывало попросила у Женьки зажигалку.

- Ты что, начала курить? - удивился Женька. Он был так растроган ее дружеским тоном, что, поднося к ее сигарете огонь, спросил: - Трубка мира?

Дина закурила, закашлялась и засмеялась:

- Трубка мира.

Я от ее смеха содрогнулась, такой это был черный непрозрачный смех, но Женька был доволен.

- Раз так, я дарю тебе эту зажигалку в знак примирения, - сказал он, и все уставились на него, не веря своим ушам: зажигалка у него была платиновая, сверхфирменная и страшно дорогая. Видно, он очень опасался, что Дина устроит ему сцену. Тут он заметил меня и прикрикнул, чтобы я шла убирать спальни, а не стояла столбом, где не положено, не за то он мне деньги платит. Я взяла свои швабры и ушла. Никого я больше в тот день не видела, - ни Дину, ни Зойку.

За ночь капризная природа сделала поворот на сто восемьдесят градусов: солнце светило как редко в Москве летом, цветов на деревьях высыпало видимо-невидимо, самых невероятных расцветок от лимонно-желтого до пурпурно-фиолетового, море смяло ближневосточной бирюзой, одолженной из сказок "Тысячи и одной ночи". И дома тоже пандан погоде наступила неправдоподобная благодать: Никита, насвистывая, выкраивал из консервных банок какие-то мудреные спирали, а мама, отказавшись от претензии на роль Монны-Лизы, встала ни свет ни заря и погрузилась в свои заброшенные было медицинские книги, уверяя, что с ее стажем и опытом ей ничего не стоит найти работу по профессии. Я не стала с ней спорить - чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не морочило голову, - и побежала на работу, глупо радуясь всему на свете: солнцу, цветам и Никитиным спиралям.

Тамаз открыл мне дверь, тщательно, как обычно, запер ее за мной и сонно побрел на свою раскладушку. В заведении было тихо, душно и темно, все окна были наглухо закрыты, зашторены и затемнены наружными ставнями. Ковры, кресла и диваны густо пропахли терпкой пепельной смесью сигаретного дыма, пота и крепких духов, особенно невыносимой после голубого утреннего бриза, настоенного на желтых и лиловых цветах.

Я наскоро стряхнула окурки и кондомы в пластиковый мешок и решила отпраздновать неожиданное наступление весны веселой мойкой окон. Я отдернула шторы, подняла ставни и распахнула все рамы. Квартиру залило солнечным светом, который дробясь на фигурных завитках оконных решеток, переливался всеми цветами радуги на хрустальных люстрах, недавно выписанных Женькой по дешевке из Нью-Петербурга. Граненые подвески люстр слегка подрагивали на сквозняке, наполняя комнаты неуловимым праздничным перезвоном очень высокого регистра, из-за чего он был почти неслышен, но неистребим - его не мог перекрыть ни переливчатый храп Тамаза, ни несмолкаемый рев утренних автобусов, газующих на крутом подъеме от моря в город.

Наверно, именно из-за этого рева я не сразу услышала истошные крики, несущиеся из спален. Там страшно орали и колотили дюжиной рук и ног в запертую стальную дверь, надежно глушившую шум. Я тряхнула Тамаза за плечо, но он, поддавши, видно, хорошенько за ночь, продолжал храпеть как ни в чем не бывало.

_________________________________
Страницы 1, 2

Не пропусти другие интересные статьи, подпишись:

Кругозор в Facebook

Комментарии

Оставлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
Войдите в систему используя свою учетную запись на сайте:
Email: Пароль:

напомнить пароль

Регистрация
Вы можете авторизироваться при помощи аккаунта Facebook
фото

елена матусевич   25.01.2013 06:40

Почему обрывается посередине и полуслове? Что это за обращение с текстом? Где конец, спрашивается? 
  - 0   - 0

 

реклама #1 реклама #2 реклама #3 реклама #4 реклама #5 реклама #6 реклама #7 реклама #8

Реклама в «Кругозоре»: +1 (617) 264-04-51

Опрос месяца РЕАЛЬНО ЛИ СОЗДАНИЕ В УКРАИНЕ СИТУАЦИИ, ПОЗВОЛЯЮЩЕЙ СКРЫВАЮЩЕМУСЯ В РОССИИ БЕГЛОМУ БЫВШЕМУ ПРЕЗИДЕНТУ ВИКТОРУ ЯНУКОВИЧУ ВЕРНУТЬСЯ "НА БЕЛОМ КОНЕ"?
Вполне возможно - российским спецслужбам это по силам
Исключено
Трудно сказать
 
События в мире
 
СтасВалерияЖурналBiblio-Globus.USA