обычная версиямобильная версия
подписка

независимое международное интернет-издание

Кругозор интернет-журнал
  Держись заглавья, Кругозор, всем расширяя кругозор. Наум Коржавин.
март '15
ПРОЗА

Орден Гитлера

Рассказ

Александр Казарновский

Здравствуй, мой дорогой Гельмут!

    Сильно скучаю по тебе с тех пор, как ты переехал из нашей благодатной Тюрингии в свой холодный Киль. Наверно, твои северные края по-своему тоже прекрасны -  Германия повсюду Германия, но все же нигде нет таких горных озер и ущелий, как в нашем родном Гарце.Я понимаю, что тебя в первую очередь волнуют события, связанные с нашей семьей, о которых, содрогаясь, сегодня говорит вся Германия. Увы! Увы! В мире моем все было так безоблачно!  Дитер перешел на третий курс университета, Франц успешно занимался медицинской практикой, а я заканчивал очередную монографию по раннему Дюреру. Чувствовал, что годы берут свое, и все чаще у меня возникало желание все бросить и отправиться в свой загородный дом в окрестностях Эйзенаха, и там погулять по лесу,  а вечером  прикорнуть в кресле-качалке перед телевизором или поставить пластинку "Браденбургского концерта", налить себе бокал моего любимого "Либфраумильх" опуститься во все то же кресло, укрыть ноги пледом и погрузиться в наслаждение. В общем, все спокойно было в моей жизни, все было бы спокойно, если бы - если бы... да-да, разумеется, ты прав! Если бы не Бертольд Гольдман! Эх, Бертольд-Бертольд!

      А помнишь, Гельмут, как на его свадьбе с моей маленькой Эльзой ты чуть-чуть - действительно чуть-чуть! - перебрал шнапса. Да... Кто бы мог тогда подумать, что именно этот тихий, интеллигентный Бертольд станет причиной наших невзгод.

    Поначалу все было хорошо. Он быстро подвигался по службе... даже слишком быстро.

   Впервые нехорошее предчувтвие закралось ко мне в душу два года назад 20 апреля , когда он отказался праздновать с нами годовщину прихода в мир нашего фюрера и устроил безобразный скандал.

      "Я, - орет, - отмечать день рождения этого ублюдка не собираюсь!"

   Я ему так спокойно:

  "Не кричи, соседи услышат".

   А он этак зло:

   "Пусть слышат! Пусть знают, что двадцатого апреля они празднуют день рождения выродка и убийцы!"

   "Прежде всего, - говорю, - не кипятись! Нравится тебе фюрер или нет, но он пал от рук террористов в июле сорок четвертого, а сейчас на дворе семидесятый. Пора бы и успокоиться".

   "Не хочу успокаиваться! Он нас, евреев, в газовые камеры отправлял!"

   "Ну, - говорю, - как видишь, всех не отправил. Мы с тобой живы, да и война окончилась на следующий день после убийства фюрера, и вскоре все повозвращались - кто из эмиграции, кто из лагерей, а кто, между прочим, и в Германии отсиделся. Так что сейчас нас на Германию тысяч сто пятьдесят наберется. И сразу же после его трагической гибели  - слышишь, сразу же ! - признали власти, что были в этом вопросе перегибы. В таких вот исполинах, как был покойный фюрер надо ни заслуг, ни ошибок не замалчивать. Недаром его до сих пор наш народ чтит.

     Тут он прямо-таки взвился. Какой, мол, такой "наш народ"! Еврейский? Ну, я ему терпеливо, как психиатор:

     "Ну сам посуди, Бертольд! Ну какие мы евреи? Идиша не знаем, в синагогу не ходим, культура у нас немецкая. И я тебе так скажу - я принадлежу к немецкому и только к немецкому народу.А то, что со мной, как и с другими евреями, некогда несправедливо обошлись, так это дело прошлого, ошибки исправлены, и я никогда не опущусь до того, чтобы затаить злобу на свою Родину. Так что давай, - говорю, - выпьем по случаю праздничка!"

     И опрокидываю бокал "Либфраумильх".. А он сидит, как истукан, и не шелохается. Представляешь, вся страна празднует 20 апреля, а он постную рожу на лицо нацепил. Я говорю:

 "Посмотри, день-то какой! Какие на деревьях листики нежные, листики-младенчики!   Ну не нравится тебе фюрер - так воспринимай этот день просто как праздник весны. Ведь посмотри как красиво - люди друг другу цветы дарят, люди семьями собираются, ну скажи, тебя что, убудет, если ты раз в году вместе со мной да с Эльзой, да с маленьким Гансом крикнешь "Хайль!"

    А Гансик, сын Франца, слышит, что о нем речь и тут как тут.

  "Дедушка, говорит, а чего это дядя Бертольд говорит, что нечего мне делать в "Гитлерюгенде", что бандитская это организация. Меня  ведь там никто не обижает, даже классенфюрер при всех сказал: "Наш ты парень, Розенфельд! А что не совсем немец, так то не вина твоя, а беда!"

  Тут уж я рассвирепел - нет, как тебе это нравится?! Гитлерюгенд ему, видите ли, помешал. Какие они походы устраивают! Какие песни у костров поют! А как старухам и старикам помогают! Ну и что с того, что ГИТЛЕРюгенд? Да будь хоть ЧЕРТ-ДЬЯВОЛЮГЕНД! На дела надо смотреть, а не на название.     

     И вспомнился мне тот день в Дахау, когда сказали, что фюрера не стало. Я ведь мальчишкой совсем был - радовался, дурак. Иду и на ходу танцую. А мне навстречу заключенный, немец, "мусульманин" - так у нас доходяг называли. Этакий живой скелет под ветром качается и - веришь ли? - плачет! Представляешь, сам на краю могилы, а заливается горючими слезами! И ругает, ругает какого-то Штауффенберга, последними словами кроет. Только через месяц, когда нас всех выпустили на волю, узнал я, что Штауффенберг и был тот злодей, на чьей совести жизнь нашего фюрера! А еще я узнал, увидел и понял, что наш народ, немецкий народ, тот самый, что при первой возможности даровал и мне и всем нам свободу, продолжает любить фюрера, любить беззаветно! Вот тогда-то я и задумался,  стоит ли сужать свой взгляд до размеров бойницы в стене гетто. 

    Но вернемся к моему зятю. Он же у нас, понимаешь ли, хотя и молодой, но безумно талантливый. Это я уже говорю без всяких кавычек. В свои тридцать три года - а уже начальник одного из цейсовских конструкторских бюро. И сконструировали они в своем КБ какой-то немыслимый проект - прямо, можно сказать, революция в оптическом приборостроении!

   Короче,  удостоился наш Бертольд Гольдман за свои заслуги ни более ни менее, как ордена Гитлера. Представляешь, Гельмут, простому еврейскому парню, чьи родители погибли в Берген-Бельзене  сам рейхс-президент в Берлине лично будет вручать высшую награду страны. Да я бы на его месте танцевал от счастья, от гордости, от благодарности! А он? Пишет президенту письмо, в котором заявляет, что отказывается от награды, носящей имя... ну и далее по тексту! Разумеется, в КБ - скандал! В министерстве - скандал! Сотрудники смотрят на него волком - из-за его идиотизма и у них проблемы с наградами вышли, да что с наградами? С премиями! Дело получило огласку, шум! Мне соседям в глаза взглянуть стыдно, хотя они конечно же все понимают, говорят - не мучайся, Вернер, мы же понимаем, ты не такой, ты Wertvoll Jude!

    А потом в "Фолькишер Беобахтер" появилась та самая статья под названием "Особенный". И еще в одной газете статья. А дальше пошли письма. "Евреи оплевывают наши святыни!" Потом письма от евреев : "Мы чтим фюрера!" "Гольдман - отщепенец!" Понимаешь, на чью мельницу лил воду этот идиот? Ведь антисемиты никуда не девались! И только своим достойным  поведением мы, евреи, можем доказать свое право на существование.

    Дальше - больше. Демонстрации. Десять тысяч выходят на площадь под лозунгом: "Вон Иуду из Германии!" На стенах домов - "Гольдман, вернись в Аушвиц, мы все простим!" Впрочем, это на стенах. А на митингах  все было настолько цивилизованно, что некоторые еврейские общины осмелели и послали туда своих представителей. Ну, тут уж собравшие не сдержались и побили их. Все, мол, вы заодно! А и то - как еще поступать с представителями национальной группы, один из которых вот так откровенно плюет на чувства окружающих. Из-за таких, как он, и получился тогда перекос у фюрера.

   Короче говоря, народ вошел во вкус. С площадей, где собирались митингующие, избиения перекинулись в темные переулки, а затем и на залитые солнцем улицы 

   Соседи больше не называли меня Wertvoll Jude, сторонились, косо посматривали. На всякий случай - мало ли что?! - я услал Эльзу с детьми в Эйзенах, в загородный дом. И Дитер с ней туда же отправился - Франц какое-то заболевание ему выдумал и справку на месяц дал. Ему ведь не только дома оставаться было опасно, ему и  в университете однокашники проходу не давали. Он еще упирался - отец, мол, как я тебя оставлю! В-общем, дети в безопасности, звонят каждый день. Я снимаю трубку, слышу их голоса, слышу шум нашего эйзенахского леса, слышу звуки "Браденбурского концерта", чувствую вкус "Либфраумильх", и на глаза наворачиваются слезы.  Из вежливости предложил я и Бертольду туда переехать- у него хватило духу отказаться и остаться со мной в нашей квартире на Шлоссштрассе. И вовремя! Потому, что уже на следующий день после отъезда моей малышки и моих крошек по нашему городу впервые зашелестело слово "погром".

   Сначала было невероятно - не Россия все же! А потом - ведь была и у нас своя "Хрустальная ночь". Правда, там причиной было убийство, убийство евреем нашего дипломата. А сейчас - оскорбление национальной памяти, оскорбление народных чувств. Тоже гнусность.

    Да, Гельмут, немало дурного натворили наши с тобой соплеменники, велика вина их перед нашим народом, я имею в виду немецкий.

    И вот, когда угроза казалась уже неотвратимой, руководители еврейской  общины нашего города и прежде всего многомудрый профессор Михаэль Вайсман, решились на отчаянный, но единственно правильный шаг - они перехватили инициативу. Как? Сейчас поведаю.

    Раздается у меня звонок. На проводе профессор Вайсман. Он, можно сказать, берет быка за рога.

"Господин Розенфельд, - говорит, - знаете ли, что в нашем городе готовится акция, в которой должны принять участия сотни людей. Сначала они разделаются с вашим зятем, вашей семьей и  вашим имуществом, а затем наведаются и в остальные еврейские семьи, проживающие в нашем городе".

  "Увы, - отвечаю, - слышал об этом. И, откровенно говоря, не знаю, какое чувство во мне сильнее - страх за свою жизнь и за свой дом или стыд за то, что по вине члена моей семьи жизни наших евреев оказались в опасности".

   "А что вы думаете, - спрашивает профессор Вайсман, - о вашем зяте, господине Гольдмане?"

   "Что думаю? - отвечаю, - Думаю, что хотя наше правительство и объявило еще в сорок пятом, дескать, фюрер перегнул палку в отношении евреев, но глядя на некоторых из них, вроде моего зятя, я думаю, что может быть он и не так уж был неправ!"

   "Ну что ж, - говорит  профессор Вайсман, - тогда надеюсь, мы поймем друг друга.  Как бы то ни было, иногда приходится ради спасения жизней десятков людей жертвовать одним".

    И вот в прошлую субботу у здания синагоги, в которой давно уже никто не молится потому, что молящихся евреев нет в нашем городе, но которая является символом еврейства, чего не скажешь о сером неприметном доме, где располагается центр еврейской общины, так вот, у здания синагоги собирается толпа человек семьдесят, все до одного евреи, поднимают плакат "Смерть выродку!" - и прямым ходом к нашему дому. Немцы смотрят и дивятся - мы, мол, говорили, "все вы заодно", а вы-то, оказывается, вон какие!  

    Профессор Вайсман звонит мне и говорит: "Господин Розенфельд, боюсь, если ваш зять не выйдет к нам сам, дом придется подвергнуть разграблению".

   Я бросаюсь к кабинету Бертольда, а дверь заперта. Ну, пока я с ключом возился да дверь пытался высадить, они и ввалились. Впереди - профессор Вайсман. Я, как услышал шаги на лестнице, бросился к дверям и встретил гостей на пороге. Профессор первым делом отвесил мне пощечину - не сильно, не больно, можно сказать - для вида. Отодвинули меня в сторону - и вперед, к кабинету Бертольда! Человек восемь их было - остальные на лестнице да на улице остались. Дверь, что передо мной была заперта, словно сама собой распахнулась перед ними. И поверх их голов я увидел Бертольда - черную фигуру на фоне окна. Я увидел Бертольда, вознесшегося над ними, над нами, над всеми, над всем! И я поразился - какой же он огромный! Казалось он крупнее всей этой ввалившейся еврейской мелюзги вместе взятой. И поверх их голов он глядел прямо мне в глаза. А я - ему. И мы, всю жизнь находившиеся на противоположных полюсах, в это мгновение поняли друг друга. А потом - крик профессора Вайсмана: "Бертольд, нет!" И еще чей-то вопль: "Не надо!" И - исчез силуэт его черный. Был - и нет! И солнце жгучее сквозь белое окно - прямо на глаза мне опрокинулось.

   Все ахнули и бросились к окну, и  - вниз смотреть! А что там нового увидеть можно - проверять, на месте ли он,  не отросли ли у него крылья?  

        На лестнице никого не было. Те, что толклись там во время выстрела успели уже сбежать вниз, а профессор Вайсман и его команда так наверху и остались, пребывая в ступоре. И, когда я вышел из подъезда, все на улице так почтительно передо мной расступились, словно не мне, а Бертольду последний долг отдавая. И когда я Бертольда увидел, меня не лужа крови поразила - что я, крови в Дахау не видел? Нет, меня поразило, какой он маленький посреди улицы, вот на этой  брусчатке, ровной, как клавиши у пишущей машинки, словно что-то хотел напечатать, о чем-то поведать обступившим его евреям.. И еще - он лежал не под окном, а в стороне от дома, будто он с окна не шагнул в пропасть, а с силой оттолкнувшись, прыгнул.А может быть, действительно прыгнул? Ведь у себя в университете Бертольдбыл чемпионом курса по прыжкам в длину.

   За спиной послышались всхлипы. Я обернулся. Люди, явившиеся  разобраться с Бертольдом, теперь растирали по щекам слезы. А на что они расчитывали, когда шли сюда? Что дело ограничится несколькими синяками? Или что смерть выглядит изящнее и безобиднее?

  Вот так, мой дорогой Гельмут? Со смертью Бертольда все у нас переменилось.В тот же вечер в старую синагогу впервые за десятилетия пришли люди на молитву. Те же ли это были люди, что стали свидетелями и в какой-то степени соучастниками гибели Бертольда, не знаю. Я до синагоги так и не дошел.

     Газетная кампания и митинги во мгновение ока прекратились, словно по чьей-то команде. Соседи перестали на меня коситься, а даже как-то теперь виновато при встрече отводят взгляд. Дитер и Эльза с детьми вернулись в город, а я наоборот уехал в загородный дом. Так что гуляю по лесу, наслаждаюсь запахом новорожденных клейких листиков - скоро ведь праздник, двадцатое апреля!

   Одно только тяжело -едва начинаю листать альбомы моего любимого Дюрера или ставлю "Браденбургский концерт", как перед глазами встают залитые кровью глаза Бертольда, а то вдруг такая большая-большая мостовая, а посередине такой маленький Бертольд. И возникает странное, дурацкое чувство, будто это Дюрер с Бахом убили его.

   Плохо мне, Гельмут! Приезжай в Эйзенах, выпьем, я - "Либфраумильх",  а тебе по традиции подберу чего покрепче. А хочешь - брошу все и уеду к тебе в холодный и туманный Киль. Может быть, навсегда. Крепко обнимаю, твой Вернер.

P.S. Только что по радио услышал выступление нашего бургомистра. Он сказал буквально следующее: "К сожалению, недавно мы с вами стали свидетелями усиления антисемитских настроений в связи с известными событиями. Помните, дорогие соотечественники - народ не отвечает за встречающихся в его рядах негодяев. В конце концов полковник Штауффенберг, убивший нашего любимого фюрера, был чистых немецких кровей".

Не пропусти другие интересные статьи, подпишись:

Кругозор в Facebook

Комментарии

Оставлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
Войдите в систему используя свою учетную запись на сайте:
Email: Пароль:

напомнить пароль

Регистрация
Вы можете авторизироваться при помощи аккаунта Facebook
фото

Victoria poupko   19.05.2015 18:57

Потрясающий рассказ!
  - 0   - 0

 

реклама #1 реклама #2 реклама #3 реклама #4 реклама #5 реклама #6 реклама #7 реклама #8

Реклама в «Кругозоре»: +1 (617) 264-04-51

Опрос месяца РЕАЛЬНО ЛИ СОЗДАНИЕ В УКРАИНЕ СИТУАЦИИ, ПОЗВОЛЯЮЩЕЙ СКРЫВАЮЩЕМУСЯ В РОССИИ БЕГЛОМУ БЫВШЕМУ ПРЕЗИДЕНТУ ВИКТОРУ ЯНУКОВИЧУ ВЕРНУТЬСЯ "НА БЕЛОМ КОНЕ"?
Вполне возможно - российским спецслужбам это по силам
Исключено
Трудно сказать
 
События в мире
 
СтасВалерияЖурналBiblio-Globus.USA