ВОЙНА: ЧТО РАССКАЗЫВАЛ ПАПА

Есть в штанах у бойца
Заветное место.
Он хранит там то,
Что дороже всего.
Это место - карман,
А в нем фото невесты,
Что в далекой Москве
Ожидает его.

/Из письма солдата в "Комсомольскую правду" в период ВОВ/

Папа мечтал стать кинооператором. Но через день после того, как он подал документы в институт кинематографии, началась война. Семнадцатилетним подростком папа попал в летное училище, а девятнадцатилетним юношей он уже вовсю воевал.

Однажды в полк прибыл штабной вручать очередные награды. Вероятно, это было его первое посещение лётного полка, так как,  взобравшись на быстро симпровизированную трибуну, он было приготовился произнести свою  заученную канцелярскую речь и воодушевленно начал: " Дорогие бойцы!"

И тут его взгляд упал вниз и он к ужасу своему увидел, что добрую половину полка составляют женщины-летчицы. Но штабной не расстерялся и, сообразив что надо срочно выходить из неловкого положения, быстро добавил:  "... и бойцыцы!". Когда он, гордый своей находчивостью,  победно вскинул очи, чтобы оглядеть ряды летчиков, ему ответил рев толпы, катавшейся по земле от смеха.

Авиация и военные летчики были совершенной особой субстанцией в ряду других родов войск.  Военный аэродром был эрзац-домом, семьей, со всеми вытекающими отсюда последствиями, отношениями и т.д. Борт-механики, работавшие на земле, и не рисковавшие жизнью каждый день, как летчики, боготворили своих собратьев. Они исполняли роль матерей, пытаясь создать комфорт и уют для летчиков, насколько это позволяли условия войны. Поэтому почти при каждом военном аэродроме было свое хозяйство, иногда вплоть до огородов при кухне.

Полк, в котором служил отец, помимо боев, принимал участие в спасении детей из блокадного Ленинграда, а также имел свое хозяйство и даже корову. С ней была связано совершенно особое приключение. Как-то  летчики, возвращаясь на аэродром после очередного боевого вылета,  увидели на разбомбленной территории мечущуюся по полю корову. Было принято молниеносное решение: доставить корову на аэродром.

Самолет посадили прямо на поле и кинулись ловить несчастное животное. Это оказалось непросто, так как корова была страшно напугана. Наконец, беднягу поймали, но затем довольно долго заталкивали ее в самолет.  Буренка сопротивлялась, как могла. Время поджимало. Ребята даже разозлились - ее спасают, а она брыкается, скотина! Наконец, поднатужились и впихнули ее в самолет, кое-как привязали в хвосте и взлетели. Пока они обменивались впечатлениями и придумывали, что скажут командиру, корова мычала, не затыкаясь ни на секунду.

В какой-то момент полета ребята попали в сплошную полосу огня вражеских зениток. Уже полупомешанная корова, спятив от грохота окончательно, отвязалась и начала скакать по очень маленькому пространству в самолете, тем самым заставляя самолет скакать вместе с собой в небе. В результате этой небесной скачки корова спасла жизнь летчикам и себе. Ребята прорвались и благополучно вернулись  на аэродром, отделавшись лишь незначительными потерями в виде кое-где прошитого пулями корпуса и скользящим ранением в ногу немного выше щиколотки моего отца. Пилот долгое время был объектом веселых шуток по поводу того, кто на самом деле вел самолет -- он или буренка.

Борт-механики гордились своим подсобным хозяйством. Теперь у них была корова, которая, успокоившись, стала давать молоко. А кроме коровы у них уже был свой свинарник. Борт-механик, которому было поручено ухаживать за свиньями в свободное от работы время, страшно страдал, поскольку все свиньи были на одно рыло. И даже тесно общаясь с ними каждый день, он, при всем своем желании, не мог определить, какая свинья принадлежит полковнику Иванову, а какая - майору Сидорову.                                                                                                                         

Предвидя неизбежный конфликт в момент закалывания и дележки мяса, несчастный ежедневно мучился предчувствиями неумолимой расправы и стремился избежать роли стрелочника, уготованной ему горькой судьбой.
И вот однажды папа проснулся ранним утром, разбуженный шумом и воплями, доносившимися с летного поля. Все, кто спал в это время в казарме, рванули на поле в чем мать родила, обуреваемые вполне естественным любопытством. И что же они увидели!?

По летному полю, весело похрюкивая и крутя хвостиками-колечками, бегали поросята, не подозревая, что на их спинах ярко зеленой краской намалеваны не только имена, но и звания их хозяев, т.е. "полк.Иванов", "майор Сидоров", "ст.лейт. Петров" и т.д. Вокруг гоготали  летчики. А герой борт-механик стоял среди гогочущей толпы чрезвычайно смушенный, красный как помидор, абсолютно неудомевая, чем он вызвал такую бурную реакцию летной братии.
      
Как-то в полк прибыло новое пополнение: прямо  из летного училища.
Девятнадцатилетние летчики - почти дети - были отправлены в первый воздушный бой. Один из них срашно волновался и, когда он поднялся в воздух, на земле радист вдруг услышал:

Я -- Коля Петров! Я -- Коля Петров! Забыл свои позывные!
С земли ему ответили:

- Жопа, ты -- "Сокол"! Жопа, ты -- "Сокол"!

Говорят, что этот эпизод стал довольно распространенным в Москве анекдотом.
 
Однажды в результате серьезного боя был сбит немецкий летчик. Он остался жив, но парашют опустился в достаточной близости от аэродрома и его взяли в плен. Понятно, что на аэродроме не было специального помещения, чтобы держать пленных. Быстро приспособили кладовку при кухне, прорезав в двери окно, через коорое немцу давали еду, поставили в угол ведро, а у стены - солдатскую койку. Сообщили в штаб и стали ждать особиста.      
 
Военный аэродром не располагал лишними людьми, все были наперечет, кому-то надо было сторожить немца. На аэродром приходили ополченцы, которые помогали чем могли. Командир начал искать кого-нибудь, кто бы говорил по-немецки, и среди ополченцев нашли старого еврея, который говорил на идиш. Его и приставили к немцу.

Особист появился только через три дня, так как вокруг шли серьезные бои.  К этому времени все вообще забыли про немца --  было не до него. Все это время старик сторожил пленного. Как потом выяснилось, в течение всех трех суток, каждые полчаса и днем, и ночью, с рвением испанского инквизитора, старик-еврей открывал окошко и произносил на плохом идиш следующее:

- Ду бийст айн флюгерман ? Ду флюген мит айне гроссе машиннен?
Варум зи дейче зольдаттен унс юден ди йоген ауcштеккен?   

Это означало: "Вы летчик? Вы летаете на этих больших машинах ? Почему вы, немецкие солдаты, нам, евреям, выкалываете глаза ?

Когда немецкого аса привели, чтобы передать его особисту, он  упал на колени и, не дожидаясь вопросов, начал выкрикивать сквозь истерические рыдания:
- Я -- профессиональный летчик! Я участвовал только в воздушных боях!
Я никогда никому не выкалывал глаза! Я никогда не видел евреев из России! Я даже не знаю, как выглядят немецкие евреи! Я вам расскажу все, что знаю! Только уберите от меня этого старика!
     
К концу 1943 года папу перевели в полк под Ногинск, поэтому он имел возможность ездить в увольнительные в Москву. На встречу Нового 1944 года собралась компания всех выпускников школы, находившейся перед войной  в здании на Садово-Кудринской,  рядом с зоопарком. Папа встретил маму и его судьба была решена. Они поженились, а ровно через год родилась я. Ни о какой кинематографии не могло быть и речи - папин летный паек кормил всю семью. Было решено, что отец поступает в Летную академию, и, таким образом, сохраняя все свои привилегии участника войны, остается в армии.

Ежедневные путешествия отца на электричке в Монино и обратно были основным мотивом нашей жизни в течение последующих пяти лет.