обычная версиямобильная версия
подписка

независимое международное интернет-издание

Кругозор интернет-журнал
Держись заглавья, Кругозор, всем расширяя кругозор. Наум Коржавин.
март '14
ГОСТЬ НОМЕРА

НЬЮ-ЙОРК, ДЕНВЕР, ЧИКАГО, ЛЮКСЕМБУРГ... ГНЕЗДА КИЕВЛЯНКИ МАРИНЫ ГАРБЕР

Кто она, Марина Колачикки, с её родным русским языком

Моё творческое знакомство с Мариной Гарбер произошло в 1993 году, когда я принял к печати в третий номер журнала "Побережья" ее четыре стихотворения под рубрикой "Первая публикация". И сразу понял, что имею дело с начинающей, но потенциально талантливой поэтессой. К стихам она приложила короткую биографию, написанную в свободной манере. Письмо это хранится в моем архиве и датировано 29-ым августа 1994 г. Привожу из него отрывок:

"Кажется, что пройдено очень много, но когда пытаешься уложить все свои дороги в рамки фактов и дат, то получается несколько сухих фраз, и только. Наверное, оттого, что у детства и молодости большие глаза: каждое событие удвоено, поднято на эмоциональную высоту. Я родилась в 1968 году. Город моего детства - Киев. Зеленый, гордый, особенный, который люблю и помню. Помню не ежесекундно, а вспышками: родная пятиэтажка, шум электрички, запах сирени... И, конечно же, события. Читать я научилась задолго до школы. И сразу полюбила. Первое стихотворение написала примерно в семь. После окончания школы поступила в Киевский инженерно-строительный институт, где отучилась всего полтора курса, т.к. в 1990 году со своей семьёй эмигрировала в США. Поблуждав немного по Америке, три года назад остановилась в штате Колорадо, где живу до сих пор…".

Уже тогда мне было ясно, что в Зарубежье вскоре засверкает новое имя. Так оно и случилось. Я получал ее послания из США и Европы: Майями, Денвер, Чикаго, Нью-Йорк, Люксембург, Венеция, Рим… Марина - добрая душа, все ее письма и открытки хранят теплоту отношений и благодарности, с одной стороны открытости, а с другой стороны - твердого и решительного характера.

Характер поэта проявляется в творчестве. Она талантлива - за всё, что берется творить: то ли пишет рецензии, критические или полемические статьи - всё делает на высоком профессиональном уровне; то ли преподавание языка и литературы: русский, итальянский, английский - любит своих студентов и отдается работе целиком и полностью.

Вот такой интересный пример. Марина - специалист по итальянскому языку. В чикагской газете "Новости" журналист Риго Торрес опубликовал статью "Я из Киева, Италия. Русский язык братается с итальянским в лице преподавателя Октонского колледжа":

"Познакомившись с преподавателем итальянского языка в Октонском колледже и советником Итальянского Клуба Мариной Колачикки, многие удивляются тому, что она - не итальянка. "Это происходит постоянно, - признает Колачикки. - Люди часто спрашивают меня, из какой части Италии я родом, и все они, особенно итальянцы, поражаются тому, что я итальянка только по мужу" (Марина родилась на Украине, в Киеве, и ее родной язык - русский).

"Мое итальянское имя только усиливает путаницу", - признает она и добавляет, что 'Марина' - чрезвычайно распространенное в России имя. Колачикки предпочитает, чтобы к ней обращались по имени, а не по фамилии.

Разобравшись во всем этом, собеседник начинает понимать, почему она произносит букву W в начале некоторых слов как V. Тем не менее, она владеет итальянским настолько блестяще, что итальянцы часто принимают ее за свою и не верят, когда она пытается им возражать".

Вот такой пассаж с Гарбер-Колачикки. В шутку Марина иногда объясняет своим студентам, что при изучении итальянского языка, ее муж выполнял для неё роль "ходячего словаря".

В марте 2003 года Марина прислала мне блестящую статью-рецензию "Гнев и гордость Орианы Фаллачи", - о легендарной итальянской писательнице и журналистке, - для публикации в еженедельнике "Реклама и жизнь". Привожу отрывок:

"…Как только ни ругали ее - от коллег и критиков, до политиков и феминисток, - называя и "истеричкой", и "агрессором", и "аморальной особой", и даже "капризным ребенком"... Но ни один не осмелится упрекнуть Фаллачи в холодности бездушного магнитофона, присущей многим из журналистской братии - с их отвлеченной небрежностью и страхом спросить о запретном. Именно смелость вопросов "в лоб", прямая заинтересованность в каждой личности и сюжете, определенная одержимость своим делом и свой, выработанный годами, "почерк" закрепили за Фаллачи звание одного из блестящих писателей, журналистов и интервьюеров нашего времени. "В каждом профессиональном опыте я оставляю куски своего Сердца и души, участвуя во всем том, что вижу и слышу, так, будто бы дело касается меня лично, обязывая меня занять определенную позицию (и я всегда ее занимаю, опираясь на определенный моральный принцип)", - пишет Фаллачи".

Тогда у меня сложилось впечатление, что она служит для Марины примером, и что она очень хочет быть похожей на эту смелую и страстную в борьбе со злом писательницу. И, надо сказать, ей это удалось…

Моё интервью с Мариной Гарбер

- Марина, все Ваши статьи внизу подписываются Нью-Йорк или Люксембург, или то и то вместе. Киев совсем ушел в прошлое, хотя вы там напечатали книгу. Был еще и Денвер, Чикаго, была Флорида. И всё-таки, где же гнездо? Где лучше всего творится-пишется? Помните, в стихотворении посвященном вам, я написал: "…Затеряна в Арденнах, как Клерво, / Хранишь ты русское святое ремесло"? И, если бы вас спросили, где вы хотели бы жить…

- Действительно, так сложилось, что последние тринадцать лет я жила между континентами, каждые два-три года переезжая вместе с семьей из Америки в Европу и обратно… Видимо, эта кочевая жизнь наложила определенный отпечаток на мое миро- и жизнеощущение: мне почти безразлично, где жить. Разумеется, эти слова лишены трагического цветаевского подтекста ("В дом, и не знающий, что - мой…"), напротив, в них больше приятия, чем тоски и одиночества. Можно ли ожидать иного от такого "гражданина мира", "безродного космополита", как я, выросшего в Украине, сформировавшегося в США, поменявшегося в Европе и при этом считающего родной именно русскую культуру?

А ведь в России я бывала лишь однажды, десятиклассницей, в далеком 1986-ом, в ту бытность еще Ленинграде… К слову, многие из значительных современных поэтов живут вне России: Александр Кабанов, Борис Херсонский, Ирина Евса (Украина), Алексей Цветков, Бахыт Кенжеев, Владимир Гандельсман, Андрей Грицман (США)…

Мои частые переезды не могли не сказаться на творчестве, как и на мировосприятии, ведь человек, повидавший мир, поживший в разных его точках, отличается от того, кто не видел дальше собственного забора. Однако творчество, как и счастье, нередко оказывается вне географии: можно быть счастливым и плодотворным в забытом богом местечке, но тосковать и молчать в столице и наоборот.

В большей степени, чем физическими перемещениями в пространстве, как это ни парадоксально, художественные перемены могут быть вызваны переменами жизненными, зачастую заурядными житейскими событиями или попросту произойти в силу течения времени. Вероятно, всё зависит от мира внутреннего, в то время как мир внешний можно в меру возможностей "скроить" на свой лад. Где бы я ни жила, в захолустном пригороде или метрополисе, я всегда старалась создать свой город в миниатюре: люблю ходить в те же магазины, рестораны, аптеки, люблю, когда меня там узнают и, напротив, не люблю безликости толпы, своей потери в ней. Поэтому живется и пишется одинаково хорошо или плохо как в Нью-Йорке, так и в Люксембурге, в зависимости от внутреннего состояния. Если же вообразить нечто идеальное, то это будет солнечный Люксембург, в котором живут мои родные и друзья и все вокруг говорят по-русски.

- Вы, прежде всего, поэт, прозаик, прекрасный литературный критик, рецензент и обозреватель. Ваше имя пользуется уважением, как среди коллег, так и читателей. И всё-таки, чему вы отдаете предпочтение?

- Мне вдруг вспомнился наш с вами самый первый телефонный разговор, кажется, в 1993-ем или 94-ом году. Вам нужны были данные для авторской биографической справки в тогда еще молодом "Побережье" и вы ждали от меня определенности - "Кто вы?!", - а я не решалась назваться поэтом и терялась...

Теперь, по истечении двадцати лет, я, безусловно, считаю себя поэтом, и не "прежде всего", а исключительно. Всё остальное видится мне приложением к поэзии, проще говоря, ее так называемыми суб-жанрами, вспомогательными, второстепенными. Мне хочется думать, что мои прозаические опыты имеют большее отношение к прозе поэта, чем к прозе в чистом виде. Рецензии и критические очерки тоже написаны с этой позиции, там я выступаю не критиком в строгом понимании, а поэтом-читателем поэзии (я редко рецензирую прозаические тексты).

К написанию рецензий меня в свое время подвигла Валентина Синкевич, в то время издатель и редактор альманаха "Встречи". Она же наставляла писать как можно меньше о себе и как можно больше о рецензируемой книге, говорила о важности следования логической линии, о самодисциплине… И оказалась права: писание рецензий многому меня научило, помогло выработать определенный вкус, стиль, подход. Нужно сказать, что мои рецензии отличаются от современных российских, в которых упор ставится на обобщения, подвод под общие знаменатели, разбор произведения в контексте творчества в целом. Я же уделяю основное внимание конкретной, лежащей передо мной книге, пытаясь детально прокомментировать ее сильные и слабые стороны, при этом, насколько это возможно, избегать ячества и "лирических отступлений", нередко служащих рекламой рецензенту. В моем подходе можно усмотреть некую старомодность, но в этом, мне кажется, состоит различие жанров - критических статей и традиционных рецензий.

- Марина, хочу отметить у вас удивительное качество: вы великолепный дипломат, искренний, благожелательный и открытый человек. Вам, как немногим, удается сохранять хорошие отношения практически со всеми редакциями: "Новым журналом", "Интерпоэзией", "Связью времен", и, конечно, "Побережьем". В эмиграции это довольно непросто: различные литературные вкусы, амбиции, группировки, каждый старается перетянуть канат на себя. Слишком мало места от Калифорнии до Нью-Йорка… Правда, вопрос немного провокационный…

- Игорь, вы либо слишком добры ко мне, либо до сих пор плохо меня знаете (полагаю, что, все-таки, вернее первое). Хорошо знающий меня и любящий муж вряд ли с вами согласился бы… Дипломат из меня никакой, во всяком случае я не пытаюсь лавировать, хоть в спорных ситуациях стараюсь сохранять такт. Возможно, дело в соразмерности моих амбиций с моим дарованием или в каких-то чертах характера. Но, главное, я стараюсь, чтобы литературные "связи" не затмевали человеческих отношений, а люди, напрямую связанные с перечисленными вами изданиями, мне импонируют - увлеченностью своим делом, его знанием, отдачей ему, хоть и подходят к нему каждый по-своему, со своим "багажом". Валентина Синкевич, вы, Андрей Грицман, Марина Адамович - не просто редакторы изданий, сыгравших важную роль в моей творческой биографии, но, прежде всего, люди, мнение которых для меня чрезвычайно важно и не обязательно сугубо касательно литературы. Это люди, ставшие частью и моей частной, нелитературной жизни, ведь я могу гордиться личной дружбой, по крайней мере, с первыми тремя из этого списка. И что может быть лучше занятия любимым делом с интересными тебе людьми?..

- Знаю, что вы одновременно существуете в нескольких литературах: прежде всего, русскоязычной, англоязычной и итальянской. Я имею в виду, как читатель и знаток. Какие процессы, которые вас интересуют как писателя и критика, вы наблюдаете в них, что отбираете для себя?

- Признаться, с современной итальянской поэзией, после Д'Аннунцио, Пазолини и Монтале, я знакома весьма поверхностно, но ее общие черты - деромантизация, прозаизация, конкретика лиц и мест, предельная искренность или, напротив, нарочитая отстраненность - присущи и русской современной поэзии. Мне кажется, что собственно наша подвижная эпоха позволяет делать какие-то обобщения между литературами, когда, в силу размытости географических границ и легкости физического перемещения между ними, литературы "объединяются" и выступают в единственном числе, во всяком случае, в академических кругах.

В этом контексте, на мой взгляд, интересен случай Михаила Шишкина, покорившего Швейцарию (а с ней - и полмира) и недавно перебравшегося в США. Вот такая внутренняя пластичность, изначальная масштабность писателя при сохранении культурной и художественной самобытности меня привлекает - способность пустить корни на любом, отпущенном ему клочке земли, как писала Цветаева. Здесь следует вспомнить и наших "русских американцев", Григория Стариковского и Александра Стесина…

Если же говорить об окололитературных процессах, то и они значительно изменились: фестивали, чтения, "круглые столы", собирающие поэтов со всех концов мира, - все эти виртуальные и реальные "междусобойчики" стали неотъемлемой частью нашего "мобильного" времени. Иными словами, возрос потенциал обратной связи с читателем, появилось больше возможностей прямого общения с теми, с кем дышишь одним воздухом (именно на одном из таких мероприятий я познакомилась и подружилась с поэтами Натальей Резник, Даниилом Чкония, Татьяной Перцевой, Михаэлем Шербом)… Но здесь важно не переборщить, чтобы не произошло подмены приоритетов, ведь, по большому счету, писание стихов - одиночный удел, а чрезмерная суета отвлекает от главного и съедает необходимую для творчества энергию.

И снова упомяну поэта, переводчика и эссеиста Григория Стариковского, некогда тесно сотрудничавшего с "Побережьем", а позднее с "Интерпоэзией", в меру общительного, безмерно доброжелательного, но далекого от само-пиара затворника, "круглым столам" предпочитающего письменный стол в тихой комнате собственного дома, - а ведь его последний поэтический сборник "Левиты и певцы" (предисловие В. Гандельсмана) был представлен на соискание престижной "Русской премии".

- Вопрос чисто "географический": чем отличается русскоязычная литературная Европа от Америки? Вы же жили и там, и там…

- Дело, скорее, не в континентах, а в метрополиях - американских ли, европейских ли, российских. Чем ближе к эпицентру, тем горячее - тем интенсивнее окололитературная жизнь, в то время как периферия - всегда "на краю". Правда, следует отметить, что фестивальное движение сильнее развито на европейском континенте (упомяну лишь ежегодно проводимый в Бельгии фестиваль "Эмигрантская лира"). Но это - по большей части поверхностный показатель. Что касается поэзии как таковой, то "русские американцы" в некотором роде опережают живущих в Европе и в России поэтов в плане уже упомянутого кос-мополитического самоощущения, к счастью, уже утратившего свой нарицательный оттенок.

В силу исторических перипетий и политического устройства Америка издавна являлась страной притока новых кровей, страной водоворота языков и культур, а так же определенных свобод, которые россиянам пока приходится лишь осваивать, в то время как эмигранты уже успели их перенять от новой родины и усвоить. Да и влияние англоязычной поэзии, на мой взгляд, в настоящее время гораздо значительнее европейской. То же касается самого статуса поэта, по-американски более герметичного, чем испокон веку было принято на Руси.

- Я очень внимательно слежу за вашими публикациями. На Западе вы нарасхват. В России всё продвигается медленнее. Но это не только у вас. В чем дело, как вы думаете? Неужели только потому, что мы - "отрезанный ломоть". Или здоровая конкуренция? И вообще, нужны ли мы там, и до какой степени…

- На этот вопрос, наверно, лучше ответили бы редакторы, но, думаю, что хорошая поэзия нужна везде, и при отборе материала опытный редактор станет руководствоваться, в первую очередь, качественным, а не каким-либо другим критерием. Несомненно, у каждого имеющего свое лицо "толстого журнала" существуют добавочные критерии. Например, редактор старейшего в эмиграции "Нового журнала", Марина Адамович неоднократно подчеркивала, что в случае необходимости выбора между равноценными произведениями российского и эмигрантского поэта или прозаика, редакция отдает предпочтение эмигрантскому автору. Логично предположить, что многие российские журналы поступают с точностью до наоборот, в первую очередь предоставляя площадку "своим" авторам.

При этом никакая географическая отдаленность не мешает активно публиковаться в России поэтам, перечисленным в ответе на ваш первый вопрос. Посему, положа руку на сердце и скрепя его, остается пенять лишь на самое себя. Возможно, я идеализирую, но в прочность так называемого "литературного блата" я не верю, так как на этом не устояло бы ни одно серьезное печатное издание, ведь литература, как писал Блок, не благотворительность.

- В поэзии всё "просто". Всё идет от себя, изнутри, то, что мы называем лирическим героем. Но вы стали писать и хорошую прозу. Что вы цените больше всего в людях и чем они вам интересны? В чем суть драмы ваших героев? Вроде бы "банальный" вопрос, но на самом деле, если прислушаться к вашим героям, не такой уж он прямолинейный. Ибо опять "переживаешь" в прямом и переносном смысле (у Вас это сильно чувствуется) детство, юность, отрочество по Толстому.

- Здесь прочитывается сразу два вопроса и один из них частично содержит в себе ответ. Отсылку к Толстому применительно к основным темам моей прозы я слышу не впервые. Тема детства - моя тема (кстати, не только в прозе, но и в поэзии). Я, наверно, сейчас скажу совсем уж банальную вещь: детство - это фундамент всей последующей жизни и в зависимости от того, как прошло твое детство, в его свете, будет строиться всё последующее за ним.

Конечно, существуют врожденные черты и качества, но они - глина, материал, из которого родители, друзья, учителя, окружение лепят будущего индивида, формируют, способствуют его становлению. Поэтому их наставническое мастерство (или отсутствие оного), их нравственные образцы и уроки, проявляющиеся скорее в конкретных поступках, чем в словах и поучениях, во многом определяют сущность будущего: атмосфера детства может озарить взрослую жизнь, а может заставить расплачиваться за него все последующие годы…

Я люблю разных людей - простых и сложных, мягких и волевых, причем эти качества не обязательно взаимоисключающи. В людях я ценю многое: духовную и душевную пластичность, способность изменить свою точку зрения, когда это нужно, доброжелательность, почти детскую незащищенность (она в разной степени присутствует почти в каждом), чувство юмора, которое, по-моему, наравне с состраданием спасет мир. Остерегаюсь людей с железными принципами и, как Высоцкий, "не люблю уверенности сытой", а так же всякого проявления узкомыслия и зависти, по Данте, одного из самых тяжких грехов.

Но прежде всего в людях я ценю порядочность, которую ни за деньги не купить, ни в университетах не приобрести. И это возвращает нас к теме детства - его первых и самых важных уроков.

- Как вам живется в Люксембурге? Как в упомянутом выше стихотворении: "…И вечный люксембургский дождь / Всё не уходит прочь и переходит в дрожь". Вы - человек солнечный, как переносится влажный и холодный город?

- По-разному. По большому счету, мне не хватает ощущения полноты жизни, свободы от быта для занятия любимым делом, но, хотим мы того или нет, жизнь состоит из мелочей, подробных и обыденных, порой заслоняющих общую картину. Это особо ощутимо в жизни творческой женщины, ведь материнская "служба" не прекращается по истечении рабочего дня, у нее не бывает выходных и отпусков, а свободное время выкраивается из скудной ткани повседневности. Качество моей жизни порой зависит от таких тривиальных вещей, как сон и здоровье детей (они еще малыши)…

И да, местный неприветливый климат сказывается на настроении, ведь Люксембург - город дождей, сырости и низкого, невеселого неба, от которого приблизительно к середине февраля устаешь и готов бежать во Флориду или на Канарские острова. Нынешний - третий период нашего проживания здесь - самый продолжительный (более трех лет), возможно, свидетельствующий о том, что пора бы и осесть. Здесь мне сделал предложение мой муж, родились дети, появились друзья, сложился свой круг… Здесь - сердце Европы, откуда рукой подать до любой европейской столицы. К тому же, я не любитель больших городов и эта "маленькая крепость" (именно так переводится название страны) кажется почти домом.

- Дайте стихотворение, которое вам ближе всего, самое, самое…

- Рецензируя мой последний сборник "Между тобой и морем", Василий Молодяков писал, что я отношусь к своим стихам как к детям и не выпускаю в мир "одетыми абы как". Должна признать, что к своим стихам я отношусь крайне критически (к собственным детям я отношусь гораздо мягче) и "самых-самых" на поверку оказывается у меня не более десятка. Известно, что редкий поэт не сожалеет о преждевременности выхода своего первого сборника, я же и в последнем принимаю далеко не всё. Одно из "выстоявших" моих стихотворений посвящено Люксембургу, но в этот раз мне хотелось бы предложить стихотворение, связанное с другим городом, тоже сыгравшим важную роль в моей жизни.

РИМ

В городе том, где аллея похожа на конницу,
Цокающую вдоль Тибра, покрытого инеем,
В городе том кареглазую муку-бессонницу
Я называла мужским - и единственным - именем.
В городе, где с куполов петушиное пение -
Так безнадежно-безвыходно, паче отчаянья,
Кто-то заносит потери и приобретения
В книги нетленные, как поезда в расписания.
В городе, где не живут, а как воины ратуют,
Там, где безгрешность без проповеди немыслима,
Юноши-демоны (правильней: ангелы-статуи)
Каждой идущей вослед выдыхают: "Bellissima".
В городе том, где прохожие - римлянки, римляне, -
Жестикулируя, кажут протест домострою,
Я - иностранка, чужая - Франческу да Римини
Вслух называла своей итальянской сестрою.
В городе том, где под сводами триумфальными
Не полководцы кичатся своими удачами, -
Там по ночам задыхаются окна за ставнями,
С мебелью, утварью, спящими домочадцами. 
В городе, в фата-моргане, в его околесице,
Где, как порфиры, подошвой шлифуются камни,
Я на Испанской помпезной заплеванной лестнице
Так и осталась. И не изменилась с веками. 

И.М.-К.: И в конце возьму стихотворение, которое Вы мне посвятили - оно для меня, конечно, самое, самое…

М.Г.: Если не ошибаюсь, Вам, Игорь, я успела посвятить, как минимум, три стихотворения. Нашей многолетней дружбой и Вашим добрым отношением я искренне дорожу. Спасибо Вам!

***

И. Михалевичу-Каплану

Тебе, неправильный мой друг,
О чем теперь тебе не спится?
Когда земля опишет круг
И правильные люди, лица
Опять нахлынут, без труда
Все верные слова ломая,
Что мы ответим им тогда,
Наш круг с тобою размыкая?
Мы не ответим, промолчим,
Ведь тишина прочней притворства.
Молчим, хоть что-то говорим,
И в этом нет противоборства.
Не потому, что жжет секрет,
Не потому, что тайны святы,
А потому, что вовсе нет
Тех слов, которыми крылаты.
И пусть додумают потом,
О чем сейчас тетрадь мараю.
Руду с песком, огонь со льдом
Без задней мысли сочетаю,
Без напряженья и натуг -
Так пилигрим идет на службу...
Тебе, неправедный мой друг, -
За нашу праведную дружбу.

__________________________
На фото: Марина Гарбер (Колачикки).

Не пропусти другие интересные статьи, подпишись:

Кругозор в Facebook

Комментарии

Оставлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
Войдите в систему используя свою учетную запись на сайте:
Email: Пароль:

напомнить пароль

Регистрация
Вы можете авторизироваться при помощи аккаунта Facebook
фото

Ирина   04.03.2014 02:02

Марина, рада Вам!
Добро пожаловать в наш бостонский КРУГОЗОР!
Вы оказались еще и "Колачикки", и в этом дополнительное притяжение, исходящее от всего итальянского... Успеха!
Ирина Чайковская
  - 0   - 0

 

Опрос месяца

Состоятся ли переговоры Зеленского с Путиным, если Зеленский от имени народа Украины не откажется ни от Крыма, ни от Донбасса?

СтасВалерияЖурналBiblio-Globus.USA

БЛОГИ

24 Мая 2019

Виталий Цебрий Виталий Цебрий:

«Игра престолов» закончилась Демократической Монархией. И Украина «доиграется»?

Популярнейший сериал «Игра престолов» закончился невероятной развязкой: уставшие от кровопролитных войн и остервенелой борьбы за Железный трон, за верховный Престол нескольких королевств, представители оных пришли к соглашению. Отныне королей решили выбирать. Правда, правитель назначается пожизненно и выбирает его аристократическая элита.…

20 Мая 2019

Мустафа ЭДИЛЬБИЕВ Мустафа ЭДИЛЬБИЕВ:

НЕПРОТИВЛЕНИЕ ЗЛУ НАСИЛИЕМ

Хвалённый всеми «поборниками» демократии, прав и свобод пресловутые Ельцин и ельцинский период можно смело сравнить с постверсальским периодом Адольфа Гитлера, который ознаменовался укреплением фашистского режима в Германии и подготовкой ко второй мировой войне Именно при Ельцине всё ещё находившиеся в полулегальном положении чекисты начали подготовку к своей сегодняшней легализации. Русский неофашизм бросил свой первый вызов цивилизованному мировому сообществу после крушения сталинской империи зла при Ельцине. Забегая вперёд, можно уверенно сказать, что коммендация власти Ельциным именно подполковнику КГБ Путину, а никому другому, тоже было не спонтанным или случайным явлением, а закономерным процессом укрепления ФСБ-фашизма в России.…

19 Мая 2019

Яков ФРЕЙДИН Яков ФРЕЙДИН:

Степени Отдаления

Занимательные заметки о встречах, которых не было, со знаменитыми людьми, которые были.

Больше мнений