обычная версиямобильная версия
подписка

независимое международное интернет-издание

Кругозор интернет-журнал
  Держись заглавья, Кругозор, всем расширяя кругозор. Наум Коржавин.
сентябрь '14
ПРОЗА

АФИНСКАЯ ШКОЛА

Повесть

Продолжение. Начало ЗДЕСЬ: 1, 2, 3, 4, 5.

 

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Египетские ночи

6. Старые поэты и индюшечье племя

Мой голос для тебя и ласковый и томный... Мой голос для тебя и ласковый и томный, а дальше, как дальше? Тревожит поздное молчанье ночи темной... молчанье ночи темной... Как хорошо! Как послушно ложатся слова, как точно откликается рифма. Ночи темной... Не хочется шевелиться. Только лежать и вспоминать стихи. Неужели еще ночь? Открываю глаза. Светло. Смотрю на часы - семь. Надо вставать. Одеваюсь и думаю: к чему бы это? Пробуждение под музыку пушкинского стиха. На лекциях в московском университете Учитель, прочитав это стихотворение, задавал студентам задачу: где в это время любимая женщина? С поэтом? Или ее нет в комнате, и здесь одно воспоминание? А потом сам отвечал, понимая, что поставил нас в туп ик: воспоминание, ее с ним нет. Звуки, которые он слышит: "Люблю, твоя... твоя...", проносятся в его воображении. Почему он так думает? А вы посмотрите, какой эпитет у слова "свеча". Печальная. "Близ ложа моего печальная свеча..." Этим все сказано. Ее нет с ним, но иллюзия, что она рядом, - он ее представляет, когда ночью пишет стихи.

 Что у меня сегодня? Сегодня у меня Таня. И мы с ней читаем "Египетские ночи". Так что сон в руку, сон в руку. Египетские ночи, Клеопатра, сладострастие... Египет - это, конечно, Восток, Азия, но в те времена, во времена Клеопатры, это еще и немного Греция, это эллинистический мир, ведь Египет был завоеван Александром Македонским, основавшим на реке Нил город своего имени - Александрию. Клеопатра знала греческий, как впрочем, и много других языков, включая берберский. Пишут, что она знала и девнееврейский, и латынь. Интересно, на каком языке она разговаривала с Цезарем? Скорее всего, на греческом. Это был язык учености, общения, любви, а латынь была языком политики и войны. Египетские ночи, египетские ночи.

 Читала, что к прибывшему в Александрию уже далеко не молодому Цезарю юной царице помог проникнуть сицилийский рыбак. Под покровом ночи он провез ее по Нилу на лодке, а потом спрятал в мешок или ковер, здесь версии расходятся, и тайком пронес в покои римского военачальника. А там... там дело было уже за ее чарами, за ее магической привлекательностью для мужчин. Египетские ночи. Да, египетские ночи... У Пушкина, впрочем, своя Клеопатра. О ней будем говорить сегодня с Таней. О ней и еще об ее "двойнике", о лермонтовской царице Тамаре. Однако, что это я? Пора день начинать.

 В окне, что рядом с компьютером, видна наша голубая елочка. Привет, красавица, с добрым утром! Солнце уже проникло в комнату, но дома прохладно, градусов 15, дрожа от холода, зажигаю в ванной рефлектор и отогреваюсь. Когда, умывшись и переодевшись, я спускаюсь вниз, Сережа готовит себе кофе. Почему-то он сегодня не спешит, как обычно, - завтракает одновременно со мной. Оказывается, он собирается сейчас в Б., в филиал их компании; назад поедет мимо нашего дома, так что, если я хочу, могу поехать с ним. - В Б. я пробуду около часа, ты успеешь зайти в магазин и даже прогуляться.

 Я киваю - и мы отправляемся.

 Люблю ехать на машине, конечно, в качестве пассажира, люблю дорогу. Ехала бы и ехала. Это чувство осталось еще с 1990-х годов, с Италии. Туда мы отправились по направлению к неприметному городку А. на Адриатическом побережье, где Сережа получил маленький грант в университете. Безотказный наш жигуленок, по имени Лиличка, прокладывал путь через Белоруссию, Польшу, Чехию, Австрию. В дороге были пять дней, останавливались в дешевых домашних пансионах, не зная языка, не имея денег; было страшно, непривычно, сердце обмирало от ужаса перед будущим, но дорога... дорога была живительна, она спасала.

 Мне нравится, как Сережа ведет машину, - очень спокойно и уверенно, без рывков и вихляний.

 Мне необходимо иногда отрываться от стола, от своих занятий, вот и стали для нас привычными такие броски то в Б., то в К., то на Океан на нашу заветную тропу. Обычно вылазки приходятся на выходные; в будний день, пожалуй, мы едем впервые.

 Б. считается частью Большого Города, но сильно от него отличается. Именно в этом районе с давних пор селились российские эмигранты, по большей части евреи. Не потому ли в облике Б. есть для меня что-то от местечка? Много дореволюционно-патриархальных вывескок, много евреев в шляпах, много синагог.

  В то же время Большой Город, особенно его центральная часть, с того самого первого дня, когда мы на экспресс-автобусе прибыли с подростком-сыном из нашего городка, показался мне страшно похожим на Москву. Его бульвары - словно приходились родственниками московским бульварам. И главный из них - сильно напомнил родные "Чистики", Чистые пруды; впечатление усилилось, когда мы вышли к небольшому пруду, по которому плавали утки и лебеди и сновали большие лодки с беззаботными - взрослыми и маленькими - пассажирами.

 Едем по Б. Вот если сейчас свернуть налево, попадешь к дому Старого Поэта. Смотрю на Сережу: "На минуточку зайдем, а?" И мы сворачиваем. Против правил оставляем машину внизу (для стоянки нужен стикер "резидента" здешних мест), быстро поднимаемся по лестнице, звоним, дверь подъезда не сразу, но открывается, идем по коридору направо - и Сережа нажимает на звонок в квартиру Поэта. Открывает незнакомая женщина со строгим лицом. - Простите, - говорю я по-русски, как-то нет у меня сомнений, что женщина - русская, - Наум Семенович и Люба... мы к ним.

Женщина ведет нас за собой. В спальне, на своей постели сидит Старый Поэт. Похоже, что Любы нет. Мы здороваемся, я целую его в седую с редкими волосами голову, он вслепую нащупывает и пожимает мою ладонь.

  - Где Любочка, Наум Семенович?

  - Увезли. Час назад Любаню увезли. Вот Люсенька (дочь) вызвала мне помощницу.  Женщина с сурово поджатыми губами кивает и представляется: "Полина". И уходит на кухню. Взгляд Старого Поэта бродит в растерянности.

  - Она успела собраться? - только и могу я выдавить из себя.

 - Она? Собраться? - видно, он плохо понимает мой вопрос, думает о другом. Легко понять, о чем. Люба обычно с ним, он практически первый раз оказался без нее. Она для него опора в материальной жизни, ее сердцевина. А душа его с самого начала была не здесь - в России.

 Совсем недавно ушел ближайший друг Старого Поэта, критик, самый младший из всего их московского кружка. Оставшихся на родине друзей можно пересчитать по пальцам. И хотя в Москву Поэта по-прежнему тянет, но для поездки не то уже здоровье, к тому же, нет там теперь ершистого, нежного душой Владика, да и Любочка в одночасье сдала, вот угодила в больницу. 

 - Не волнуйтесь, Наум Семенович, здесь очень хорошие врачи.

 - Почему она не звонит? Она сказала, что позвонит, как только приедет.

 - Значит, что-то помешало. Может быть, ее сразу взяли к врачам.

 Через минуту он снова вскрикивает: "Кира, она должна звонить, почему нет звонка, как ты думаешь?" Он взволнован, нервничает, Люба всегда действовала на него успокаивающе, была его глазами и руками, читала вслух, давала лекарства и еще давала то, что получает ребенок возле матери - чувство защищенности. Он обхватывает голову руками, покачивается, словно молящийся еврей. Ожидание становится нестерпимым.

  - Послушайте, Наум Семенович, так нельзя, давайте споем. Вы ведь знаете революционные песни? Я всегда, когда мне плохо, пою революционные песни.

  - Кирочка, я не умею петь, и революционные песни терпеть не могу, они все бесчеловечные.

  - Зато они заряжают, они дают силы и укрепляют дух. В Италии я их пела сыну, когда он не засыпал, он меня сам просил: "Мама, спой про Щорса". Почему-то Щорс был у него любимый. Давайте попробуем.

 И я затягиваю:

  - "Шел отряд по бережку, шел издалека. Шел под красным знаменем командир полка".

 Старый Поэт минуту прислушивается к словам, потом начинает подтягивать слабым негибким голосом: "Шел под красным знаменем командир полка".

 - "Голова обвязана, кровь на рукаве", - запеваю я, - и Поэт подхватывает сам, без подсказки:

 - "След кровавый стелется по сырой траве".

 - "Э-э-э, по сырой траве", - это поем мы уже втроем, ибо в хор вступает Сережа.

 Строгая Полина заглядывает в комнату, с удивлением смотрит на нас.

 И тут раздается звонок. Сережа хватает трубку и подает ее Поэту. Тот, тяжело дыша, кричит в трубку: "Любаня, это ты, ты?" На том конце провода ему отвечают. Его лицо яснеет, и теперь он уже не кричит, а шепчет: "Любаня, со мной все в порядке. Как у тебя? Я тебя буду ждать, Любаня. Слышишь? Буду ждать".

 Мы снова едем по Б. Сережа останавливается возле книжного магазина "North Palmira", я выскакиваю из машины, а он едет дальше, по своим делам. В магазине никого, нет не только посетителей, но и продавца. Видно, он где-то поблизости, в подсобке.  Интересно, кто здесь сегодня? Сам хозяин? Когда-то ... впрочем, пора уже забыть, давно это было. А, вот кто здесь сегодня! Из подсобки выходит милая женщина Мила, и мы радостно киваем друг другу. У Милы был свой небольшой магазинчик неподалеку, она торговала видеокассетами , матрешками, русскими книгами. Среди прочих на полке у нее стояли и две мои книжки "Итальянский карнавал", и я при случае всегда к ней заглядывала, втайне предполагая, что книжек на месте не увижу, одну действительно очень быстро купили, вторую же я видела еще долго...

 А сейчас Мила на паях объединилась с Левой, владельцем "Северной Пальмиры" и, кажется, попала в подчинение. Он человек капризный, уклончивый, преследующий свой интерес. При таком характере... впрочем, не уверена, что именно с характером связана та странная история, что приключилась у меня с ним в давно прошедшие годы.  Подхожу к полкам с современной литературой, рассматриваю названия, имена. В запасе у меня час, и скорее всего, этот час я потрачу в книжном, хотя хотелось бы и погулять, и купить что-нибудь в русском продуктовом магазине "Рынок", что в двух шагах отсюда. Но как оторваться от такого богатства! Тут и часу не хватит.

 В дверь входит невысокий человек в распахнутом полушубке, кудрявый, в темноте не видно его лица. Здоровается со значением: "Здравствуйте, Кира". Ага, это он, Лева, собственной персоной. Но с тех давних пор утекло уже столько воды, что можно спокойно ответить ему в тон: "Здравствуйте, Лева" - и повернуться к книгам. А он, что-то негромко сказав Миле, уходит в подсобку.

 Мы тогда только приехали на Восточный берег, в Большой Город. Нужно было начинать жизнь заново - в который раз! В том возрасте, когда люди уже снимают урожай, мы не имели ничего, ни урожая, ни денег, ни собственности - мы вдвоем с Сережей да двое неоперившихся отпрысков.

 У меня к тому времени не было напечатано ни строчки, хотя писала я с юности, в основном в драматическом роде, однако в ответ на посланные в театры пьесы получала приблизительно такие отзывы: "Уважаемый автор, вашу пьесу, без сомнения, захочет поставить любой театр, в нашем же, к сожалению, репертуар утвержден на пять лет вперед". Или: "Уважаемый автор, мне понравились ваши пьесы, в них есть что-то живое, однако репертуарную политику театра делает режиссер, а отнюдь не завлит, я указал ему на ваши пьесы, но у него нет времени их прочитать. С уважением...". Или: "Уважаемый автор, если хотите, приходите, мы с вами пообщаемся. Ваши пьесы показались мне талантливыми. Но в театре сейчас возобладал "верняк", и поставить что-нибудь неизвестного автора не представляется возможным. С уважением...". И я радовалась уже тому, что завлиты писали мне такие хорошие теплые письма.

 Если чуть-чуть углубиться, то было еще кое-что.

 Однажды, прочитав мою пьесу, позвонил знаменитый, любимый мною актер, очень ее хвалил, правда, о постановке речи не вел. На подходе была его собственная пьеса, подписанная псевдонимом, прозрачным для театральных кругов.

 Известный московский режиссер, осваивавший современный репертуар, прочитал другую мою пьесу, вызвал меня к себе, обласкал, сказал, что ее будет ставить его молодой помощник. Ни имени, ни внешности помощника я не успела запомнить, очень быстро он исчез из театра и вообще с горизонта.

 Было и такое: провинциальный уральский театр на родине Сережи заинтересовался третьей моей пьесой. Меня вызвали, я читала пьесу труппе; на вокзале, прощаясь, перед самым третьим звонком, уральский режиссер проникновенно меня поцеловал и поздравил с хорошим началом. Конец, однако, был похуже. В театре поменялось начальство, новый директор мою пьесу из плана выбросил.

 Так складывался мой "театральный роман".

 Книжный магазин "Северная Пальмира" мы проведывали довольно часто. Кто-то сказал, что у ее владельца, Левы, есть в России издательство. Терять мне было нечего. Собрала книгу своих рассказов и пьес, сложила все тексты в папку и однажды подошла с ней к зевсоголовому Леве, он хмуро на меня взглянул, пробурчал, что отдаст мою папку на прочтение "экспертам" и отошел. Через какое-то время, увидев в магазине нас с Сережей, он зазвал нас к себе в подсобку и с непривычно светлым, даже радостным лицом сказал, что "эксперты" мои тексты одобрили и он возьмется их издавать. Помню его вопрос, меня почему-то окрыливший: "У вас есть что-нибудь еще, кроме этой книги"? Была зима, я сидела в душной подсобке в теплой куртке и красной вязаной шапочке, лицо мое пылало от духоты и волнения, я только смогла кивнуть и выдохнуть: "Конечно, это же путь". Не знаю, понял ли он меня.

 Работа закипела. Книжка была отдана редактору из издательства "Северная Пальмира". Через небольшое время с некоторой опаской я ей позвонила, но нашла такое понимание и сходночувствие, что наше общение стало походить на дружеское. Редактор оставила в текстах все на своих местах, внеся какие-то незначительные и необходимые поправки. Осмелев, я спросила, нравятся ли ей мои рассказы. Помню, она ответила, что нравятся, но что самое интересное в книжке это пьесы. Мне тоже так казалось.

 Следующим этапом было оформление, я сочинила художнице издательства большое письмо, описав свое вИдение обложки. Писала примерно следующее: "Не мое дело, милая художница, указывать художнику, как он должен выполнить свою работу. Он делает ее так, как считает нужным. Но, если вы не против, я могу описать ассоциативный ряд, который связан у меня с этой книжкой: берег моря, дурная погода, прибрежные заросли, одинокая женщина на морском берегу.

 В итоге родилась чудесная обложка, присланная в трех цветовых вариантах, где было именно это: морской берег в пасмурную погоду, заросли, женщина. Казалось бы, работа двигалась к концу. Но что-то в ней застопорилось. Я не понимала что. Зевсоголовый Лева сначала говорил, что какой-то важный в издательстве человек уехал в Грецию и почему-то не может оттуда вернуться. Потом перестал вообще на меня реагировать.

 Каждый раз, приезжая в "Северную Пальмиру", я с замиранием сердца пыталась отгадать, на месте сегодня Лева или нет и в каком он настроении. Может, все же скажет мне что-то про мою книжку. Но Лева про книжку не говорил и смотрел куда-то мимо меня. Так прошло несколько лет. Книжка так и не появилась. Отчего - бог весть. Может быть, тот важный для издательства человек так и не вернулся из Греции? Несколько лет я в "Пальмиру" не заходила, саднило сердце. Но потом, особенно с выходом "Итальянского карнавала", который Лева довольно успешно распродавал, возобновила посещения, правда, уже нерегулярные.

  А "Итальянский карнавал" был издан через шесть лет, в Америке, и способом, который, увы, стал общераспространенным в наши дни, - на деньги автора.

***

Сережа позвонил, когда я уже собиралась выходить из книжного. До его приезда успела забежать в русский магазин "Рынок", где схватила пачку гречки и пакет пельменей.

 Когда-то в этом магазине работал немолодой мужчина, серьезного и слегка отрешенного вида, никак не подходящего к должности продавца. Он всегда замечал, когда мы с подростком-сыном входили в магазин, выражение его лица заметно менялось, веселело, он подзывал Даньку к себе и протягивал из-за прилавка вкусный пирожок с мясом. А мне при этом делал знак, что платить не надо, это подарок. Мы тогда только приехали с Западного берега, никого здесь не знали, денег было мало, так что пирожок был для Даниила самым настоящим лакомством, подарком, к тому же полученным просто так, "за красивые глаза".

 Через какое-то время в местном рекламном бюллетене я увидела неброское объявление о смерти некоего Бориса Р., работавшего продавцом в магазине "Рынок". Дирекция магазина скорбела об утрате прекрасного человека и образцового работника. Я сразу подумала о серьезном продавце, он был единственным мужчиной среди простоватых юниц и светловолосых матрон, обслуживающих покупателей. Мне стало грустно, и вовсе не из-за пирожка, которого лишался Данька, подумалось: был человек, для которого мы с сыном представляли какой-то интерес, и интерес не шкурный, а чисто человеческий, он нам симпатизировал. Может быть, я напоминала ему кого-нибудь? Или Данька? Может быть, мы ему просто понравились? Бывает такая безотчетная симпатия, которую даже трудно объяснить. Когда-то давно, в Грузии, в древней ее столице, где сливаются "струи Арагвы и Куры", встретилась нам с сестрой старушка-еврейка, художница, ни за что не хотевшая взять деньги за вкусные сочные сливы из ее сада.

 Сережа подъехал - я села со своими скромными покупками, и мы отправились в обратный путь. Всю дорогу мне дремалось, и сквозь дрему в сознании рисовались странные картины, все почему-то связанные с Древним миром. То представлялась Клеопатра, она беззаботно спала в лодке, а сицилийский рыбак весело греб в направлении Сицилии, то царица Тамара, совсем не коварная и не злая, убегала из своей тесной башни с молодым пастухом, то Брут с криком "Папа!" бросался наперерез убийцам Цезаря, защищая того, кто, по слухам, мог быть его отцом.

 Но дрема моя была прервана, Сережа неожиданно резко затормозил, я в испуге открыла глаза - и увидела в окно машины небольшого размерами, но ладного индюка, гордо вышагивающего по середине проезжей части. Мы были уже возле дома. И индюк, возможно, приходил к нам в гости. Ужасно я ему обрадовалась. Дело в том, что прошлой зимой, прямо под Рождество, к нам наведалось целое племя диких индеек, шесть особей. Утром мы увидели их из окна - они обошли кругом нашу голубую елочку, потом разбрелись по участку, но через короткое время снова выстроились в линию и друг за дружкой стали перебегать через дорогу, направляясь в лес. Сережа успел заснять волшебную картину на видео, и мы все Рождество рассылали знакомым кадры разгуливающих по участку вольных индеек, сопровождаемые бодрой ритмичной музыкой.  Потом в холодном ветреном марте, в один из вечеров, я вдруг выглянула в окошко - и встрепенулась: возле нашей елочки прохаживались три крупные степенные индюшки. Было впечатление, что они "на сносях", так громоздко они выглядели в сравнении с теми изящными цыпочками, что приходили к нам зимой. Понимаю, что такое предположение дико - индюшки высиживают цыплят из яиц, - но вес они явно нагуляли. Несмотря на свою массивность, они бойко двигались и даже летали. Я не верила глазам: из другого окна, выходящего на лужайку, огражденную от соседского участка мощными столетними деревьями, можно было видеть, как они взлетают и садятся на толстые ветки, примерно посредине могучей кроны деревьев-исполинов. Огромные деревья шумели на ветру, их кроны качались.

  С детства не понимала и не понимаю до сих пор, как эти тяжелые птицы преодолевают земное притяжение. Как они удерживаются среди качающихся веток? И неужели им не страшно при каждом новом порыве сурового борея?

 Больше они не приходили. Мы ждали, что к лету "мамаши" пожалуют к нам с приплодом, но не было ни мам, ни детей. Алевтина, Поэтесса из Филадельфии, с которой почти каждый вечер мы разговариваем по телефону и которой я рассказала про индюшек, предположила, что их съели. Невдалеке от нашей горы расположился целый поселок вьетнамских беженцев. "Вот они их и съели, - услышав о поселке вьетнамцев, сказала Аля, - они едят все, что движется, даже жуков".

 Алевтина хорошо понимает и про животных, и про людей. Она прожила долгую и красивую жизнь, где было все - скудное детство в провинциальном украинскои городке, но среди книг и музыки, война и принудительная работа на немецких бюргеров в Германии, куда ее привезли подростком, послевоенные лагеря, брак от безнадеги, рождение дочки, ожидание, что выдадут Советам, но вместо этого пароходик "Генерал Балу", на котором "дипийцы" приплыли в Филадельфию, черная работа для куска хлеба, и "счастливый билет", вытянутый благодаря полету советского спутника, когда знание русского помогло ей победить многочисленных конкурентов за место библиотекаря в Филадельфийской библиотеке, затем бесконечная работа по самообразованию, чтение и писание собственных стихов, не похожих на все имеющиеся образцы. "Моя напасть, мое богатство, мое святое ремесло". Так сказала когда-то Каролина Павлова. Так могла бы сказать и Аля. Вот только пафоса она избегает.

 Всю жизнь рядом с нею ее "звери". Собаки и кошки. Она их кормит, дает кров в ненастье, выхаживает тех, кого хозяева выбрасывают на улицу за ненадобностью. Один из уличных котов до крови поцарапал ей руку. Теперь она с гордостью говорит, что "Себастьян (это тот самый кот) стал очень красивым и пушистым и занимает половину ее кресла, когда они вместе отдыхают по вечерам". И вот эта необыкновенная Алевтина была убеждена, что наши индюшки съедены вьетнамцами - и ничего тут не попишешь.  Вышагивающий по дороге молодой индюшонок внушал надежду: может быть, где-то неподалеку притаились его родители, его соплеменники. Бедное, бедное индюшечье племя, ему, как и индейцам, желающим жить по своим законам, нет места в современном мире. Приходится уходить в леса, в чащу, скрываться в дебрях, но и там отыщутся те, кому хочется "взглянуть на диких индейцев" или "отведать мяса дикой индейки".

Окончание следует.

Не пропусти другие интересные статьи, подпишись:

Кругозор в Facebook

Комментарии

Оставлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
Войдите в систему используя свою учетную запись на сайте:
Email: Пароль:

напомнить пароль

Регистрация
Вы можете авторизироваться при помощи аккаунта Facebook

 

реклама #1 реклама #2 реклама #3 реклама #4 реклама #5 реклама #6 реклама #7 реклама #8

Реклама в «Кругозоре»: +1 (617) 264-04-51

Опрос месяца РЕАЛЬНО ЛИ СОЗДАНИЕ В УКРАИНЕ СИТУАЦИИ, ПОЗВОЛЯЮЩЕЙ СКРЫВАЮЩЕМУСЯ В РОССИИ БЕГЛОМУ БЫВШЕМУ ПРЕЗИДЕНТУ ВИКТОРУ ЯНУКОВИЧУ ВЕРНУТЬСЯ "НА БЕЛОМ КОНЕ"?
Вполне возможно - российским спецслужбам это по силам
Исключено
Трудно сказать
 
События в мире
 
СтасВалерияЖурналBiblio-Globus.USA