обычная версиямобильная версия
подписка

независимое международное интернет-издание

Кругозор интернет-журнал
Держись заглавья, Кругозор, всем расширяя кругозор. Наум Коржавин.
сентябрь '14
ПРОЗА

АФИНСКАЯ ШКОЛА

Повесть

Продолжение. Начало ЗДЕСЬ: 1, 2, 3, 4, 5.

 

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Египетские ночи

6. Старые поэты и индюшечье племя

Мой голос для тебя и ласковый и томный... Мой голос для тебя и ласковый и томный, а дальше, как дальше? Тревожит поздное молчанье ночи темной... молчанье ночи темной... Как хорошо! Как послушно ложатся слова, как точно откликается рифма. Ночи темной... Не хочется шевелиться. Только лежать и вспоминать стихи. Неужели еще ночь? Открываю глаза. Светло. Смотрю на часы - семь. Надо вставать. Одеваюсь и думаю: к чему бы это? Пробуждение под музыку пушкинского стиха. На лекциях в московском университете Учитель, прочитав это стихотворение, задавал студентам задачу: где в это время любимая женщина? С поэтом? Или ее нет в комнате, и здесь одно воспоминание? А потом сам отвечал, понимая, что поставил нас в туп ик: воспоминание, ее с ним нет. Звуки, которые он слышит: "Люблю, твоя... твоя...", проносятся в его воображении. Почему он так думает? А вы посмотрите, какой эпитет у слова "свеча". Печальная. "Близ ложа моего печальная свеча..." Этим все сказано. Ее нет с ним, но иллюзия, что она рядом, - он ее представляет, когда ночью пишет стихи.

 Что у меня сегодня? Сегодня у меня Таня. И мы с ней читаем "Египетские ночи". Так что сон в руку, сон в руку. Египетские ночи, Клеопатра, сладострастие... Египет - это, конечно, Восток, Азия, но в те времена, во времена Клеопатры, это еще и немного Греция, это эллинистический мир, ведь Египет был завоеван Александром Македонским, основавшим на реке Нил город своего имени - Александрию. Клеопатра знала греческий, как впрочем, и много других языков, включая берберский. Пишут, что она знала и девнееврейский, и латынь. Интересно, на каком языке она разговаривала с Цезарем? Скорее всего, на греческом. Это был язык учености, общения, любви, а латынь была языком политики и войны. Египетские ночи, египетские ночи.

 Читала, что к прибывшему в Александрию уже далеко не молодому Цезарю юной царице помог проникнуть сицилийский рыбак. Под покровом ночи он провез ее по Нилу на лодке, а потом спрятал в мешок или ковер, здесь версии расходятся, и тайком пронес в покои римского военачальника. А там... там дело было уже за ее чарами, за ее магической привлекательностью для мужчин. Египетские ночи. Да, египетские ночи... У Пушкина, впрочем, своя Клеопатра. О ней будем говорить сегодня с Таней. О ней и еще об ее "двойнике", о лермонтовской царице Тамаре. Однако, что это я? Пора день начинать.

 В окне, что рядом с компьютером, видна наша голубая елочка. Привет, красавица, с добрым утром! Солнце уже проникло в комнату, но дома прохладно, градусов 15, дрожа от холода, зажигаю в ванной рефлектор и отогреваюсь. Когда, умывшись и переодевшись, я спускаюсь вниз, Сережа готовит себе кофе. Почему-то он сегодня не спешит, как обычно, - завтракает одновременно со мной. Оказывается, он собирается сейчас в Б., в филиал их компании; назад поедет мимо нашего дома, так что, если я хочу, могу поехать с ним. - В Б. я пробуду около часа, ты успеешь зайти в магазин и даже прогуляться.

 Я киваю - и мы отправляемся.

 Люблю ехать на машине, конечно, в качестве пассажира, люблю дорогу. Ехала бы и ехала. Это чувство осталось еще с 1990-х годов, с Италии. Туда мы отправились по направлению к неприметному городку А. на Адриатическом побережье, где Сережа получил маленький грант в университете. Безотказный наш жигуленок, по имени Лиличка, прокладывал путь через Белоруссию, Польшу, Чехию, Австрию. В дороге были пять дней, останавливались в дешевых домашних пансионах, не зная языка, не имея денег; было страшно, непривычно, сердце обмирало от ужаса перед будущим, но дорога... дорога была живительна, она спасала.

 Мне нравится, как Сережа ведет машину, - очень спокойно и уверенно, без рывков и вихляний.

 Мне необходимо иногда отрываться от стола, от своих занятий, вот и стали для нас привычными такие броски то в Б., то в К., то на Океан на нашу заветную тропу. Обычно вылазки приходятся на выходные; в будний день, пожалуй, мы едем впервые.

 Б. считается частью Большого Города, но сильно от него отличается. Именно в этом районе с давних пор селились российские эмигранты, по большей части евреи. Не потому ли в облике Б. есть для меня что-то от местечка? Много дореволюционно-патриархальных вывескок, много евреев в шляпах, много синагог.

  В то же время Большой Город, особенно его центральная часть, с того самого первого дня, когда мы на экспресс-автобусе прибыли с подростком-сыном из нашего городка, показался мне страшно похожим на Москву. Его бульвары - словно приходились родственниками московским бульварам. И главный из них - сильно напомнил родные "Чистики", Чистые пруды; впечатление усилилось, когда мы вышли к небольшому пруду, по которому плавали утки и лебеди и сновали большие лодки с беззаботными - взрослыми и маленькими - пассажирами.

 Едем по Б. Вот если сейчас свернуть налево, попадешь к дому Старого Поэта. Смотрю на Сережу: "На минуточку зайдем, а?" И мы сворачиваем. Против правил оставляем машину внизу (для стоянки нужен стикер "резидента" здешних мест), быстро поднимаемся по лестнице, звоним, дверь подъезда не сразу, но открывается, идем по коридору направо - и Сережа нажимает на звонок в квартиру Поэта. Открывает незнакомая женщина со строгим лицом. - Простите, - говорю я по-русски, как-то нет у меня сомнений, что женщина - русская, - Наум Семенович и Люба... мы к ним.

Женщина ведет нас за собой. В спальне, на своей постели сидит Старый Поэт. Похоже, что Любы нет. Мы здороваемся, я целую его в седую с редкими волосами голову, он вслепую нащупывает и пожимает мою ладонь.

  - Где Любочка, Наум Семенович?

  - Увезли. Час назад Любаню увезли. Вот Люсенька (дочь) вызвала мне помощницу.  Женщина с сурово поджатыми губами кивает и представляется: "Полина". И уходит на кухню. Взгляд Старого Поэта бродит в растерянности.

  - Она успела собраться? - только и могу я выдавить из себя.

 - Она? Собраться? - видно, он плохо понимает мой вопрос, думает о другом. Легко понять, о чем. Люба обычно с ним, он практически первый раз оказался без нее. Она для него опора в материальной жизни, ее сердцевина. А душа его с самого начала была не здесь - в России.

 Совсем недавно ушел ближайший друг Старого Поэта, критик, самый младший из всего их московского кружка. Оставшихся на родине друзей можно пересчитать по пальцам. И хотя в Москву Поэта по-прежнему тянет, но для поездки не то уже здоровье, к тому же, нет там теперь ершистого, нежного душой Владика, да и Любочка в одночасье сдала, вот угодила в больницу. 

 - Не волнуйтесь, Наум Семенович, здесь очень хорошие врачи.

 - Почему она не звонит? Она сказала, что позвонит, как только приедет.

 - Значит, что-то помешало. Может быть, ее сразу взяли к врачам.

 Через минуту он снова вскрикивает: "Кира, она должна звонить, почему нет звонка, как ты думаешь?" Он взволнован, нервничает, Люба всегда действовала на него успокаивающе, была его глазами и руками, читала вслух, давала лекарства и еще давала то, что получает ребенок возле матери - чувство защищенности. Он обхватывает голову руками, покачивается, словно молящийся еврей. Ожидание становится нестерпимым.

  - Послушайте, Наум Семенович, так нельзя, давайте споем. Вы ведь знаете революционные песни? Я всегда, когда мне плохо, пою революционные песни.

  - Кирочка, я не умею петь, и революционные песни терпеть не могу, они все бесчеловечные.

  - Зато они заряжают, они дают силы и укрепляют дух. В Италии я их пела сыну, когда он не засыпал, он меня сам просил: "Мама, спой про Щорса". Почему-то Щорс был у него любимый. Давайте попробуем.

 И я затягиваю:

  - "Шел отряд по бережку, шел издалека. Шел под красным знаменем командир полка".

 Старый Поэт минуту прислушивается к словам, потом начинает подтягивать слабым негибким голосом: "Шел под красным знаменем командир полка".

 - "Голова обвязана, кровь на рукаве", - запеваю я, - и Поэт подхватывает сам, без подсказки:

 - "След кровавый стелется по сырой траве".

 - "Э-э-э, по сырой траве", - это поем мы уже втроем, ибо в хор вступает Сережа.

 Строгая Полина заглядывает в комнату, с удивлением смотрит на нас.

 И тут раздается звонок. Сережа хватает трубку и подает ее Поэту. Тот, тяжело дыша, кричит в трубку: "Любаня, это ты, ты?" На том конце провода ему отвечают. Его лицо яснеет, и теперь он уже не кричит, а шепчет: "Любаня, со мной все в порядке. Как у тебя? Я тебя буду ждать, Любаня. Слышишь? Буду ждать".

 Мы снова едем по Б. Сережа останавливается возле книжного магазина "North Palmira", я выскакиваю из машины, а он едет дальше, по своим делам. В магазине никого, нет не только посетителей, но и продавца. Видно, он где-то поблизости, в подсобке.  Интересно, кто здесь сегодня? Сам хозяин? Когда-то ... впрочем, пора уже забыть, давно это было. А, вот кто здесь сегодня! Из подсобки выходит милая женщина Мила, и мы радостно киваем друг другу. У Милы был свой небольшой магазинчик неподалеку, она торговала видеокассетами , матрешками, русскими книгами. Среди прочих на полке у нее стояли и две мои книжки "Итальянский карнавал", и я при случае всегда к ней заглядывала, втайне предполагая, что книжек на месте не увижу, одну действительно очень быстро купили, вторую же я видела еще долго...

 А сейчас Мила на паях объединилась с Левой, владельцем "Северной Пальмиры" и, кажется, попала в подчинение. Он человек капризный, уклончивый, преследующий свой интерес. При таком характере... впрочем, не уверена, что именно с характером связана та странная история, что приключилась у меня с ним в давно прошедшие годы.  Подхожу к полкам с современной литературой, рассматриваю названия, имена. В запасе у меня час, и скорее всего, этот час я потрачу в книжном, хотя хотелось бы и погулять, и купить что-нибудь в русском продуктовом магазине "Рынок", что в двух шагах отсюда. Но как оторваться от такого богатства! Тут и часу не хватит.

 В дверь входит невысокий человек в распахнутом полушубке, кудрявый, в темноте не видно его лица. Здоровается со значением: "Здравствуйте, Кира". Ага, это он, Лева, собственной персоной. Но с тех давних пор утекло уже столько воды, что можно спокойно ответить ему в тон: "Здравствуйте, Лева" - и повернуться к книгам. А он, что-то негромко сказав Миле, уходит в подсобку.

 Мы тогда только приехали на Восточный берег, в Большой Город. Нужно было начинать жизнь заново - в который раз! В том возрасте, когда люди уже снимают урожай, мы не имели ничего, ни урожая, ни денег, ни собственности - мы вдвоем с Сережей да двое неоперившихся отпрысков.

 У меня к тому времени не было напечатано ни строчки, хотя писала я с юности, в основном в драматическом роде, однако в ответ на посланные в театры пьесы получала приблизительно такие отзывы: "Уважаемый автор, вашу пьесу, без сомнения, захочет поставить любой театр, в нашем же, к сожалению, репертуар утвержден на пять лет вперед". Или: "Уважаемый автор, мне понравились ваши пьесы, в них есть что-то живое, однако репертуарную политику театра делает режиссер, а отнюдь не завлит, я указал ему на ваши пьесы, но у него нет времени их прочитать. С уважением...". Или: "Уважаемый автор, если хотите, приходите, мы с вами пообщаемся. Ваши пьесы показались мне талантливыми. Но в театре сейчас возобладал "верняк", и поставить что-нибудь неизвестного автора не представляется возможным. С уважением...". И я радовалась уже тому, что завлиты писали мне такие хорошие теплые письма.

 Если чуть-чуть углубиться, то было еще кое-что.

 Однажды, прочитав мою пьесу, позвонил знаменитый, любимый мною актер, очень ее хвалил, правда, о постановке речи не вел. На подходе была его собственная пьеса, подписанная псевдонимом, прозрачным для театральных кругов.

 Известный московский режиссер, осваивавший современный репертуар, прочитал другую мою пьесу, вызвал меня к себе, обласкал, сказал, что ее будет ставить его молодой помощник. Ни имени, ни внешности помощника я не успела запомнить, очень быстро он исчез из театра и вообще с горизонта.

 Было и такое: провинциальный уральский театр на родине Сережи заинтересовался третьей моей пьесой. Меня вызвали, я читала пьесу труппе; на вокзале, прощаясь, перед самым третьим звонком, уральский режиссер проникновенно меня поцеловал и поздравил с хорошим началом. Конец, однако, был похуже. В театре поменялось начальство, новый директор мою пьесу из плана выбросил.

 Так складывался мой "театральный роман".

 Книжный магазин "Северная Пальмира" мы проведывали довольно часто. Кто-то сказал, что у ее владельца, Левы, есть в России издательство. Терять мне было нечего. Собрала книгу своих рассказов и пьес, сложила все тексты в папку и однажды подошла с ней к зевсоголовому Леве, он хмуро на меня взглянул, пробурчал, что отдаст мою папку на прочтение "экспертам" и отошел. Через какое-то время, увидев в магазине нас с Сережей, он зазвал нас к себе в подсобку и с непривычно светлым, даже радостным лицом сказал, что "эксперты" мои тексты одобрили и он возьмется их издавать. Помню его вопрос, меня почему-то окрыливший: "У вас есть что-нибудь еще, кроме этой книги"? Была зима, я сидела в душной подсобке в теплой куртке и красной вязаной шапочке, лицо мое пылало от духоты и волнения, я только смогла кивнуть и выдохнуть: "Конечно, это же путь". Не знаю, понял ли он меня.

 Работа закипела. Книжка была отдана редактору из издательства "Северная Пальмира". Через небольшое время с некоторой опаской я ей позвонила, но нашла такое понимание и сходночувствие, что наше общение стало походить на дружеское. Редактор оставила в текстах все на своих местах, внеся какие-то незначительные и необходимые поправки. Осмелев, я спросила, нравятся ли ей мои рассказы. Помню, она ответила, что нравятся, но что самое интересное в книжке это пьесы. Мне тоже так казалось.

 Следующим этапом было оформление, я сочинила художнице издательства большое письмо, описав свое вИдение обложки. Писала примерно следующее: "Не мое дело, милая художница, указывать художнику, как он должен выполнить свою работу. Он делает ее так, как считает нужным. Но, если вы не против, я могу описать ассоциативный ряд, который связан у меня с этой книжкой: берег моря, дурная погода, прибрежные заросли, одинокая женщина на морском берегу.

 В итоге родилась чудесная обложка, присланная в трех цветовых вариантах, где было именно это: морской берег в пасмурную погоду, заросли, женщина. Казалось бы, работа двигалась к концу. Но что-то в ней застопорилось. Я не понимала что. Зевсоголовый Лева сначала говорил, что какой-то важный в издательстве человек уехал в Грецию и почему-то не может оттуда вернуться. Потом перестал вообще на меня реагировать.

 Каждый раз, приезжая в "Северную Пальмиру", я с замиранием сердца пыталась отгадать, на месте сегодня Лева или нет и в каком он настроении. Может, все же скажет мне что-то про мою книжку. Но Лева про книжку не говорил и смотрел куда-то мимо меня. Так прошло несколько лет. Книжка так и не появилась. Отчего - бог весть. Может быть, тот важный для издательства человек так и не вернулся из Греции? Несколько лет я в "Пальмиру" не заходила, саднило сердце. Но потом, особенно с выходом "Итальянского карнавала", который Лева довольно успешно распродавал, возобновила посещения, правда, уже нерегулярные.

  А "Итальянский карнавал" был издан через шесть лет, в Америке, и способом, который, увы, стал общераспространенным в наши дни, - на деньги автора.

***

Сережа позвонил, когда я уже собиралась выходить из книжного. До его приезда успела забежать в русский магазин "Рынок", где схватила пачку гречки и пакет пельменей.

 Когда-то в этом магазине работал немолодой мужчина, серьезного и слегка отрешенного вида, никак не подходящего к должности продавца. Он всегда замечал, когда мы с подростком-сыном входили в магазин, выражение его лица заметно менялось, веселело, он подзывал Даньку к себе и протягивал из-за прилавка вкусный пирожок с мясом. А мне при этом делал знак, что платить не надо, это подарок. Мы тогда только приехали с Западного берега, никого здесь не знали, денег было мало, так что пирожок был для Даниила самым настоящим лакомством, подарком, к тому же полученным просто так, "за красивые глаза".

 Через какое-то время в местном рекламном бюллетене я увидела неброское объявление о смерти некоего Бориса Р., работавшего продавцом в магазине "Рынок". Дирекция магазина скорбела об утрате прекрасного человека и образцового работника. Я сразу подумала о серьезном продавце, он был единственным мужчиной среди простоватых юниц и светловолосых матрон, обслуживающих покупателей. Мне стало грустно, и вовсе не из-за пирожка, которого лишался Данька, подумалось: был человек, для которого мы с сыном представляли какой-то интерес, и интерес не шкурный, а чисто человеческий, он нам симпатизировал. Может быть, я напоминала ему кого-нибудь? Или Данька? Может быть, мы ему просто понравились? Бывает такая безотчетная симпатия, которую даже трудно объяснить. Когда-то давно, в Грузии, в древней ее столице, где сливаются "струи Арагвы и Куры", встретилась нам с сестрой старушка-еврейка, художница, ни за что не хотевшая взять деньги за вкусные сочные сливы из ее сада.

 Сережа подъехал - я села со своими скромными покупками, и мы отправились в обратный путь. Всю дорогу мне дремалось, и сквозь дрему в сознании рисовались странные картины, все почему-то связанные с Древним миром. То представлялась Клеопатра, она беззаботно спала в лодке, а сицилийский рыбак весело греб в направлении Сицилии, то царица Тамара, совсем не коварная и не злая, убегала из своей тесной башни с молодым пастухом, то Брут с криком "Папа!" бросался наперерез убийцам Цезаря, защищая того, кто, по слухам, мог быть его отцом.

 Но дрема моя была прервана, Сережа неожиданно резко затормозил, я в испуге открыла глаза - и увидела в окно машины небольшого размерами, но ладного индюка, гордо вышагивающего по середине проезжей части. Мы были уже возле дома. И индюк, возможно, приходил к нам в гости. Ужасно я ему обрадовалась. Дело в том, что прошлой зимой, прямо под Рождество, к нам наведалось целое племя диких индеек, шесть особей. Утром мы увидели их из окна - они обошли кругом нашу голубую елочку, потом разбрелись по участку, но через короткое время снова выстроились в линию и друг за дружкой стали перебегать через дорогу, направляясь в лес. Сережа успел заснять волшебную картину на видео, и мы все Рождество рассылали знакомым кадры разгуливающих по участку вольных индеек, сопровождаемые бодрой ритмичной музыкой.  Потом в холодном ветреном марте, в один из вечеров, я вдруг выглянула в окошко - и встрепенулась: возле нашей елочки прохаживались три крупные степенные индюшки. Было впечатление, что они "на сносях", так громоздко они выглядели в сравнении с теми изящными цыпочками, что приходили к нам зимой. Понимаю, что такое предположение дико - индюшки высиживают цыплят из яиц, - но вес они явно нагуляли. Несмотря на свою массивность, они бойко двигались и даже летали. Я не верила глазам: из другого окна, выходящего на лужайку, огражденную от соседского участка мощными столетними деревьями, можно было видеть, как они взлетают и садятся на толстые ветки, примерно посредине могучей кроны деревьев-исполинов. Огромные деревья шумели на ветру, их кроны качались.

  С детства не понимала и не понимаю до сих пор, как эти тяжелые птицы преодолевают земное притяжение. Как они удерживаются среди качающихся веток? И неужели им не страшно при каждом новом порыве сурового борея?

 Больше они не приходили. Мы ждали, что к лету "мамаши" пожалуют к нам с приплодом, но не было ни мам, ни детей. Алевтина, Поэтесса из Филадельфии, с которой почти каждый вечер мы разговариваем по телефону и которой я рассказала про индюшек, предположила, что их съели. Невдалеке от нашей горы расположился целый поселок вьетнамских беженцев. "Вот они их и съели, - услышав о поселке вьетнамцев, сказала Аля, - они едят все, что движется, даже жуков".

 Алевтина хорошо понимает и про животных, и про людей. Она прожила долгую и красивую жизнь, где было все - скудное детство в провинциальном украинскои городке, но среди книг и музыки, война и принудительная работа на немецких бюргеров в Германии, куда ее привезли подростком, послевоенные лагеря, брак от безнадеги, рождение дочки, ожидание, что выдадут Советам, но вместо этого пароходик "Генерал Балу", на котором "дипийцы" приплыли в Филадельфию, черная работа для куска хлеба, и "счастливый билет", вытянутый благодаря полету советского спутника, когда знание русского помогло ей победить многочисленных конкурентов за место библиотекаря в Филадельфийской библиотеке, затем бесконечная работа по самообразованию, чтение и писание собственных стихов, не похожих на все имеющиеся образцы. "Моя напасть, мое богатство, мое святое ремесло". Так сказала когда-то Каролина Павлова. Так могла бы сказать и Аля. Вот только пафоса она избегает.

 Всю жизнь рядом с нею ее "звери". Собаки и кошки. Она их кормит, дает кров в ненастье, выхаживает тех, кого хозяева выбрасывают на улицу за ненадобностью. Один из уличных котов до крови поцарапал ей руку. Теперь она с гордостью говорит, что "Себастьян (это тот самый кот) стал очень красивым и пушистым и занимает половину ее кресла, когда они вместе отдыхают по вечерам". И вот эта необыкновенная Алевтина была убеждена, что наши индюшки съедены вьетнамцами - и ничего тут не попишешь.  Вышагивающий по дороге молодой индюшонок внушал надежду: может быть, где-то неподалеку притаились его родители, его соплеменники. Бедное, бедное индюшечье племя, ему, как и индейцам, желающим жить по своим законам, нет места в современном мире. Приходится уходить в леса, в чащу, скрываться в дебрях, но и там отыщутся те, кому хочется "взглянуть на диких индейцев" или "отведать мяса дикой индейки".

Окончание следует.

Не пропусти другие интересные статьи, подпишись:

Кругозор в Facebook

Комментарии

Оставлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
Войдите в систему используя свою учетную запись на сайте:
Email: Пароль:

напомнить пароль

Регистрация
Вы можете авторизироваться при помощи аккаунта Facebook
Политика конфиденциальности

 

Опрос месяца

Согласны ли вы с мнением, что при президенстве Зеленского нищета в Украине уйдёт в прошлое?

СтасВалерияЖурналBiblio-Globus.USA

БЛОГИ

27 Сентября 2019

Леонид АНЦЕЛОВИЧ Леонид АНЦЕЛОВИЧ:

Ложки не нашлись

После Сочинской олимпиады, гда Россия одержала оглушительную победу, случился невиданный скандал. МОК наказал 39 олимпийцев из России за допинговые нарушения на зимних Играх.

24 Сентября 2019

Виталий Цебрий Виталий Цебрий:

Какие люди "в Голливуде"!

Вряд ли Президент Зеленский, даже если его Зе-команда найдет некие легитимные ухищрения и нарушит дипломатический протокол, сумеет побывать на этой американской «фабрике грез». Ему конечно же, было бы чрезвычайно интересно.

18 Сентября 2019

Григорий Амнуэль Григорий Амнуэль:

Вернуть уважение людям (продолжение )

Лето пролетело. Прошумело. Продемонстрировало Лозунги кандидата в депутаты Мосгордумы, висевшие в конкретном избирательном округе «Вернуть уважение людям» сорвали и отвезли на свалкуию.…

Больше мнений