обычная версиямобильная версия
подписка

независимое международное интернет-издание

Кругозор интернет-журнал
Держись заглавья, Кругозор, всем расширяя кругозор. Наум Коржавин.
февраль '12
ПРОЗА

ОКАЯННЫЙ

Рассказ

I.

Глухая ночь окутала провинциальный Ямов мягким непроницаемым одеялом, хотя и было-то едва за полуночью. Но на то и глухая, что погасила все шумы, все вздохи, и стоны тел и душ за стенами деревянных домишек, притянувших за стальные болты к себе ставни с резными наличниками. Потому и глухая, что за полсотни лет не избыла страхи времен антоновского мятежа и повального красного и от знамен и от кровушки террора. Да и отделы борьбы с бандитизмом, глушившие и насыщавшие тихим и немым ужасом ночи, едва приказали долго жить.

Да только страх-то, неизбывный страх, остался и прострачивал невидимыми нитями и канатами пуховое одеяло ночи-ужаса над спящим или делающим вид, что спит, безмятежен и безопасен, что предан родной, мать её, про себя, советской власти и со всем заранее, загодя согласен и солидарен, городком-деревней. Ну, а случись что на плохо чищенных или вовсе не прибранных заснеженных улочках и переулках, кричи - не кричи, ори - не ори, стони - не стони, умирай - не умирай, не откроются только что не бронированные ставни-заслоны, не засветятся за ними спасительные огоньки, не пошевелятся надеждой калитки за могучими щеколдами, а то и амбарными замками, в деревянных перекошенных и почерневших от старости заборах.

Двое, а, пожалуй, трое оторвались от единственной центральной, ярко освещенной улицы на юге городка и углубились в дебри обочинных переулков. Когда светы за спиной вначале поблекли, а потом и вовсе исчезли вдали, погашенные ночной теменью и пятьюстами метрами, двое из них переглянулись. Мужчина без шапки, хотя и стоял крепенький морозец, в сапогах и ватнике, чуть выше среднего, крепкий с хорошо вылепленной головой, грубоватым лицом и короткой стрижкой, как тогда говорили, бобриком, широко раскрыл близко расположенные крохотные, колючие глаза, проморгался, снял очки, протер их и собирался надеть. В это мгновенье она могла который раз увидеть его глаза, не прикрытые линзами. И в сотый и тысячный раз удивиться и прийти в ужас от почти медвежьей ярости и кошачьего, фосфоресцирующего поблескивания их. "Ну, зверь, муженек родимый! Ну, зверь! Неровен час, не оказаться бы на дороге!" Ну, да это были почти рутинные её мысли, воли им она не давала, но и не забывала никогда это "Неровен час!".

Тем временем, он пристроил очки, пожевал губами, притирая челюсти, заполненные зубами - из нержавеющей стали, поднял руку и корявой интегралоподобной, массивной, метровой палкой, со всей мочи, как говорят, от души (впрочем, какой души?) врезал по забору: "Получай факториал, суки". И куда тишина-то подевалась? Все псы, вначале этого дома, а потом и окрестностей - кавказские овчарки и волкодавы разных мастей, а мелочь всякую там и не держали, на цепях и без оных взорвались лаем, рыком, воем и бешенством, рвясь с цепей, пузырясь слюной и бросаясь на забор. А что же наша тройка? Мужчина радостно оскалился, отчего его широкое лицо с металлическим оскалом рта стало похожим на карикатурных японских агрессоров из-под пера Кукрыниксов, и с воплем "Я вам просуммирую ряд Фурье!" устремился бегом вдоль забора, прижимая двумя руками конец палки к доскам-клавишам, от чего собачий форум и вовсе зашелся. А когда добежал до угла, с яростным: "вот вам краевое условие", еще раз шарахнул палкой по забору и побежал через улочку. Женщина молча трусила рядом, а третий член этой компании - огромный темно-серый полосатый пес, помесь дога и дворняги, включился в собачью какофонию своим трубным лаем.

Если вы думаете, что из домов кто-то вышел или где-то зажглись огоньки, то вы заблуждаетесь. Наши шалуны не успели пройти следующий квартал, как все стихло, собаки успокоились, а обитатели опять заснули. Через пару кварталов ситуация повторилась. Только теперь солистом была женщина. Высокая, крепкая, с длинными и мощными ногами, но в остальном, бесформенная тётя-лошадь с крупным и невыразительным лицом. В её руках оказались две небольшие, но увесистые, а ля барабанные палочки и она шустро отгрохала матчиш на какой-то калитке. Потом на следующей, вызвав очередной собачий, почти атомный, взрыв с гулким сопровождением дога - выродка. Мужчина коротко прокомментировал: "Решение устойчиво - почти по Ляпунову - мы выше этого быдла!"


II.

Еще через полчаса троица, выбравшись из лабиринта переулков, подошла к пятиэтажному дому на центральной улице и поднялась на второй этаж, в свою великолепную четырёх комнатную профессорскую квартиру. Но не все - Тигра, так звали несостоявшегося дога, остался ночевать где-то на улице. Ни мороз, ни отсутствие крыши, ни возможные налеты живодеров с петлями и сетками-силками, хозяев собаки не беспокоили и не смущали - это было за пределами краевых условий.

Мужчина сбросил сапоги, облачился в плотную, светло коричневую венгерскую шерстяную домашнюю куртку с окантованными витым шнуром обшлагами и отворотами и из этих же шнуров - поперечными петлями, застегивающимися на огромные деревянные пуговицы, и превратился в импозантного заведующего кафедрой высшей математики местного инженерного ВУЗА профессора Азбеленского.

Женщина тоже преобразилась - на ней оказался длинный темно синий домашний халат в крапинку до пят. Перетянутый широким кушаком он погасил бесформенность фигуры и придал ей респектабельность, и даже значительность. Мягкие чувяки из выворотки с загнутыми вверх носками выглядывали из-под халата, легко скользящими ладьями, сглаживающими движения сильного и грубого тела. Ибрагимовна, так называли её за спиной, кандидат физико-математических наук и доцент той же кафедры, была законной супругой профессора Азбеленского.

Сейчас она споро собирала поздний ужин на стол, за которым нагулявшие аппетит полуночники пили чай с молоком из тонких стаканов в металлических подстаканниках с рахат-лукумом, как раз накануне завезённым в гастроном, в этом же доме прямо под Азбеленскими. Процедура пития' была отработана годами и включала, в частности, две приятнейшие процедуры - собственно заварку крепчайшего черного не только по названию на этикетке, но и по цвету чая, почти чифиря и медленного заливания в него молока тончайшей струйкой. События, разворачивающиеся при этом, за абсолютно прозрачным стеклом стакана были удивительны и таинственны. Мистические струи закручивались в странные светло-шоколадные облака, взаимно перемешивались и пересекались, постепенно заполняя своим хаосом, неустойчивостью и ненадежностью стабильную, сопротивляющуюся, изначально непроглядную темень настоянного напитка. Может потому, и нравилось смотреть им на эту войну добра и зла, белого и черного, что белое это так, никогда и не побеждало. Или они не позволяли ему победить, не доливая достаточного количества молока в черную, горько-вкусную, терпко-вязкую и такую близкую им тьмутаракань…


III.

Это только у добряка и идеалиста О'Генри Боливару, видите ли, было не снести двоих. Вопреки всем инструкциям, кафедра математики несла эту нагрузку, и до поры, до времени даже процветала. Но, при некоторых всенепременных начальных условиях, потому что без условий, так сказать, безусловно, эта пара существовать не могла. Какая-то часть из них была согласована при приеме на работу, - ректор был готов на многое за всеми разумными пределами, лишь бы получить профессора в свой драный, провинциальный вуз. Остальные - постулированы этой четой с первых же после конкурса рабочих дней силовым путем, своего рода, самозахватом, когда ситуация уже стала решенной и на пять лет необратимой. Лекций Азбеленский не читал, и читать был не в состоянии. Уж больно невнятной, невразумительной, рваной и бестолковой была речь - ну не хотел язык слушаться и всё тут.

Но дело было не только в языке. В конце концов, он лишь тень глубинных мыслительных процессов. За пределами профессиональной группы формул у профессора не было единой и последовательной мысли. Его мозг фонтанировал обрывки несвязанных друг с другом фраз и был полностью не способен объединить их в единое, логичное и законченное словесное образование.

Да и руки его, пытаясь участвовать в лекционном действе, совершенно синхронно со словесным и мыслительным хаосом, телепались бессистемно по сторонам, усугубляя бредовость происходящего. Да хоть бы были конечности эти слабыми, глядишь, и не заметили бы их. Ан нет, сильными они были, на заборах развитыми. А потому резкие их размахивания выглядели опасными для слушателя, и хотелось отшатнуться, отодвинуться телом, или хотя бы отвести глаза. Тем более, сопровождался этот спектакль той самой самурайской улыбкой, нержавеющим хищным оскалом. При таких-то способностях лектора Азбеленский не был способен удержать внимание  аудитории и пяти минут. Между тем, по законам высшей школы профессор обязан был в год читать не менее 200(!) часов лекций.  Эка невидаль, профессор их просто вписывал в отчет, а проректор - его ученик, попросту, прикрывал это.

Обычно, Азбеленский на работу не ходил. Аспиранты приходили к нему домой. Но сегодня был кафедральный день и перед заседанием профессор напросился на прием к ректору. К слову будь сказано, не теряла этого редкого времени мужнего отсутствия и его верная супруга. Она всегда старалась, как могла, помогать профессору - научному руководителю нескольких аспирантов - доцент ведь! Вот и сейчас, через десять минут после отбытия супруга, она энергично, оперативно и многоопытно руководила, то бишь, водила руками по телесам рослого аспиранта, споро подталкивая его к супружескому ложу.

Что до нашего героя, то он в это самое время, счастливо ни о чем не зная, не ведая, в пиджаке, галстуке и начищенных черных туфлях без шарфа и шапки, в легком осеннем распахнутом пальто, не торопясь, шел по пустынной набережной к институту. В руках его была хулигански, не таясь, свеже отломанная с замерзшего дерева полутора метровая ветка, коей он легко помахивал, а рядом бежала Тигра. В таком виде и порядке они и проследовали по парадной лестнице на второй этаж к приемной ректора и, прямиком, в нее.

 
IV.

В огромной, залитой ярким солнцем комнате, кроме секретарши, сидели начальник учебной части и профессор - еврей, приглашенный к ректору в связи с грядущим переизбранием. А профессора этого, надо сказать, Азбеленский на дух не терпел по множеству серьёзнейших и обстоятельнейших причин. И в первую очередь, за его еврейское происхождение, еврейскую фамилию, еврейское отчество, еврейский вид, еврейские глаза, за все то жидовское, что, по мнению Азбеленского, перло из него, загаживало пространство, и не давало покоя математику, оскорбляло, механически царапало и обжигало его внутри и снаружи, генерируя каскады, фонтаны и подлинные Ниагары неукротимой, неискоренимой, патологической ненависти. И все естество профессора со всеми его потрохами и научными званиями представляло собой темно-багровый, раскаленный, расплавленный чугун юдофобства, а попросту, жидонеприятия, жидоотторжения, жидобрезгливости, давно проевший футеровку ковша и вот-вот готовый выплеснуться наружу. И было тому, по меньшей мере, три причины.

О последней, не по значимости, лишь по порядку, главной, речь пойдет позднее, но и первых двух хватало. Прежде всего, Азбеленский перед этим институтом побывал еще в пятерых и изо всех вылетал с грохотом и треском, исключительно, по его мнению, из-за жидов. И действительно, из-за них, - проклятых. А все дело было в том, что жидоедство Азбеленского, перемноженное на его ограниченность и звериную ярость, не имело меры и пределов. Во вторых, он, вертясь в кругах русских антисемитствующих математиков, а именно они тогда командовали в академии наук, полагал, что так и надо: проваливать на конкурсах и защитах, не "пущать" в ВАКе, бить, где и как сподручно, и спасать Россию - матушку, и везде, где можно и нельзя, орать "евреи" и "жиды!"

Да, в Советском Союзе имел сомнительную "честь" или бесчестье быть, существовал, процветал, всячески поощрялся, поддерживался, гальванизировался на всех уровнях государственный коммуно-фашистский, глубинно-русско-украинский, советско-кагебистский антисемитизм, но… официально он не назывался, даже не проговаривался, не произносился, не квалифицировался, всячески камуфлировался и скрывался. Все делалось исподтишка, подлятиной, ниже пояса, "засекреченно". В высшей школе с ее изощренной публикой это хорошо понимали и власть предержащие и сами евреи. Поэтому, когда на ученых советах и разного рода собраниях Азбеленский по поводу и без оного заходился в кликушествющем "сионисты", "евреи", и пр. неудобно чувствовали себя все, и даже самые воинственные, закаленные беспредельной низостью, партийно - просмоленные в дьявольских чанах и райкомах антисемиты.

Евреи, давали отпор, но очень деликатно. Например, в письмах в ректорат и партийные орга'ны они могли написать о "нездоровом отношении и высказываниях профессора Азбеленского". В итоге, однако, Азбеленского проваливали на очередном конкурсе, тихо, спокойно, без выступлений "против". А кто был виноват в этом? - конечно же, евреи! Анализировать ситуацию жизненно зауженный и предельно упрощенный математический мозг не умел и находил выход из положения - в ярости и готовности броситься на очередную жертву. Вот и сейчас, увидев ненавистное лицо, Азбеленский оскалил нержавейку, бешено блеснувшую на встречном солнечном луче, гневно дернул сжатым кулаком и злобно и ехидно выкрикнул: "А! Ближний Восток! Ха-ха-ха! Ближний Восток!" и, не ожидая разрешения, проследовал вместе с Тигрой в ректорский кабинет. 

Интересно, что не прошло и двух лет после этого яркого выступления, как Азбеленского вышибли и из этого института. И удар по его причинному месту организовали те же самые активные антисемиты и ясное дело не из любви к евреям, а из корневого, изначального качества подлецов - не засвечиваться, не высовываться, бить анонимно, из-за угла, в темную, так-то вернее будет. А не так как этот засранец. Хоть и свой, в доску, а мудак, полную расконспирацию, понимаешь, допустил, государственные секреты раскрыл!

 
V.

Как много позже стало ясно, и то лишь тогда, когда заинтересованные многочисленные недруги из разных вузов сорганизовались и просканировали, через мельчайшие сита, добросовестно, подробно и въедливо просеяли биографию Азбеленского, въедливо и скрупулёзно продифференцировали всю криволинейную, дурно изогнутую, как его палки, траекторию идиотических перемещений по вузам, городам и весям России, не поленились взять еще одну производную в каждой точке этих хождений и определили кривизну всех его кретинических, иррациональных поворотов, лишь тогда стало ясно, что вся эта удивительная история была полным и законченным конфузом и для самого героя, и для всех его поддержантов и опекунов, и не только для них. Напомнило это сцену, когда известный русский актер изобразил мужской афронт - шутовски наклонясь вперед и широко разведя опущенные вниз руки с беспомощно раскрытыми ладонями с растопыренными пальцами, надув рот и далеко высунув язык, он издал неприличный грубо вибрирующий звук… Ну, да то было потом… А пока…

А пока, события развивались вот каким макаром. Через две недели после эпизода в приемной, состоялся совет института, где должны были переизбирать того самого профессора-еврея. А был он, надо сказать, известным в стране и академических кругах ученым, заведующим лучшей кафедрой института и, как говорили знающие специалисты из Москвы, академики и члены-корреспонденты, одной из лучших в стране. Вот так-то: дыра-дырой черноземная, провинциальная из провинциальных, а кафедра - первоклассная! Представляете, как его ненавидел и как ему завидовал Азбеленский?

 На этот раз, каким-то чудом, он удержался от слов "еврей" и "жид", но, в остальном, был на высоте. На должной высоте… Где-то он выцарапал четверостишие и сейчас читал его по бумажке, не забывая размахивать напряженным, сжатым до белизны костяшек пальцев кулаком:

"Я им скажу - в них чести нет!
В них ум какой-то мглой одет!
Для них отечество и слава -
Речей напыщенных приправа!

Поэт говорит как раз о той немногочисленной, но опасной части рода человеческого, к которой принадлежит обсуждаемая нами кандидатура. Я призываю голосовать против переизбрания. Нам таких не надо…".

Фокус, однако, состоял в том, что всего в институтике - то было три профессора. Всего три! И проваливать одного из них, притом лучшего, было уж больно не с руки и ректорату, да и власть предержащим. Избрали таки еврея! Накидали черных шаров, но избрали. Но уж тут-то Азбеленский и вовсе закусил удила: "Либо я, либо он. Не выгоните жида, уйду я" - заявил он в кабинете ректору. И ушел. В другой институтик, но с теми же начальными условиями. Последний раз его видели, отъезжающим от своего подъезда, после отправки контейнера с вещами, на мотоцикле "Урал" с верной супругой в коляске. Оба они были в кожаной униформе: сапогах, галифе, фуражках, перчатках - крагах и автомобильных очках - почти всё, как у Козлевича.

 
VI.

Ну и что, скажете вы, рутина и рутина - мало ли каких антисемитов не рождала земля русская? Она ведь многое может. Писал же классик:

"Что может собственных Платонов
И быстрых разумом Невтонов
Российская земля рождать".

Например, был ведь рожден Пуришкевич. И совсем не надо думать, что он умер. В России такие особи всегда существовали, существуют и живут, не бедствуя, и не тужа. Эдакого рода, вечные эталоны подлинно русского отношения к евреям. Однажды в Днепропетровском институте публично обозвали жидом заезжего из России профессора - еврея. На что он столь же публично ответил, примерно, следующим образом: "Известны многие выдающиеся негодяи-антисемиты. Например, был Пуришкевич. Но он был все же личностью, а вы, попросту, говно!". Смешно, но, видимо, по упомянутым выше причинам (не засвечиваться!), через месяц ученый совет института принес письменное извинение профессору-еврею! По Брежневским-то временам - фантастика, да и только!

Вот только в нашем случае все было совсем не так, - изначальная заковыка вышла. Дело в том, что как выяснили недруги Азбеленского, происходил он - антисемит из антисемитов, ненавистник из ненавистников, жидоед из жидоедов, эдакий вибрирующий от физиологического неприятия и непризнания еврейского рода-племени Торквемада, не падайте, читатель, из еврейской семьи! Как, впрочем, и сам Торквемада! Да, да! Наш герой действительно родился в еврейском прожженно - карьеристическом семействе, которое тяготилось еврейством, его Великим Бож-ким Духовным потоком. Оно мечтало, оно спало и видело, оно страстно желало влиться в великорусскую струю!

Каково сказано: в струю! Ну не хотели они быть евреями, инородцами, чужаками, и всё тут. А потому, не стыдясь Гос-да и своего народа, пало в церковно-поповские ноженьки, прошло обряд крещения и стало православным, так сказать, одновременно и во всём правым и, безусловно, славным. Ну и, при таком-то рвении, постаралось не только забыть свои корни, но и перенять традиции русской среды. И, прежде всего, великорусский черносотенно-православный шовинистический стандарт и штандарт. Его сердцевина - антисемитизм был крайне удобным, визуально регистрируемым власть предержащими, инструментом адаптации и меткой верноподданничества и патриотизма.

Ну, и само собой, - маскировка, мимикрия, так мимикрия! Фамилию, ясное дело, надо было менять. Азбель - ну что за фамилия для исконно русского человека? Этими еврейскими Азбелями пруд пруди и в Москве, и в Петербурге, и в Харькове, и в Томске. Добавили имя пушкинского героя и получился Азбеленский. Что до не вполне типичного начала, то они кокетливо объясняли - так ведь это начало алфавита: Аз - Буки - Веди.

Произошло всё это еще до революции, но боязнь быть раскрытыми, боязнь отторжения от русского общества существовала всегда, даже в ранние послереволюционные времена, когда внешние проявления антисемитизма подавлялись.


VII.

Вот только плохо они знали еврейскую традицию. Ведь еврейство это не краска, которую по прихоти низких людей можно нанести или безболезненно и беспоследственно смыть. Не так-то всё было просто, как казалось им… Совсем не так… Не чувствовали Азбели-Азбеленские, и не хотели знать, и, надо думать, объяснять им было бесполезно, что им следовало с достоинством нести еврейскую долю, хоть и непроста она. Не понимали они, что избранный Б-ом народ имеет свой трагический, но высокий удел и не должен мотаться по чужим религиям. Только в этом, именно в этом, и лишь только в этом случае ты будешь всегда в ладу с самим собой. Тебе будет не просто, совсем не просто, ох, как не просто, но ты будешь в ладу с самим собой!

Но уж слишком эти Азбели-Азбеленские бесстыже метушились, слишком нетерпеливо и алчно рвались к кормушке, к российскому лубочному государственному миражу, слишком тяготились своей еврейской долей, слишком отторгали всё еврейское… Похоже, они всерьёз относились к старой шутке: "если ты не можешь быть сам собой, будь кем-нибудь другим". Не понимали они и того, что обмануть можно людей, но не Гос-да! Ведь все евреи мира находятся под Бож-им Контролем: "Ибо ты народ, посвященный Господу, Богу твоему, и тебя избрал Господь быть ему дражайшим из всех народов, которые на земле" (ПЯТИКНИЖИЕ. Второзаконие ХIII. 14. 2).

При самом благоприятном для выкреста положении вещей, когда он и человек лояльный, теплый и приличный и, что очень важно, сложившийся, и корысти в нем не слишком много - тянет его, видите ли, русская культура, - даже при таком ходе событий, даже при таком, сравнительно, мягком раскладе ему грозит явственное раздвоение личности. Ну, и, естественно, отсутствие Бож-го прикрытия. Это для хороших людей. А семейство Азбелей-Азбеленских было с наследственной корыстно-материалистической и нравственной червоточиной. Это ведь о них написано: "Обрежьте же дикие заросли сердца вашего, и выи вашей не ожесточайте более" (Пятикнижие. Второзаконие Х. 10. 16).

Останься они в еврействе, прошли бы поколения, и Великий Механизм Исполнительной Торы обкатал бы их, обработал бы, срезал бы зло и низость и, глядишь, через 20-30 рождений появились бы порядочные и верующие люди. Именно для этого Гос-дом Создан уникальный механизм Заповедей. Именно для этого Евреям даны 613 (!) Заповедей и все они устремляют еврея к духовному подъему. И задолго до достижения Потолка любой еврей, хочет он этого или не хочет, постепенно насыщается ими. Не случайно сказано в Каббале: "даже пустые из евреев полны заповедей, как гранат".

Но Азбели-Азбеленские предпочли другой путь. Они бросили свой народ, своего Гос-да, они присоединились к сросшейся с антисемитизмом государственной религии России - православию, они заставили себя возненавидеть евреев, то есть плоть от плоти самих себя, своих детей и внуков. И теперь уже не было для них Бож-кого щита! И теперь уже не было спасительной силы Торы и её шестисот тринадцати Живительных Заповедей. Ибо народам мира даны всего лишь 7 (!). А этого для греховной семьи, насквозь пропитанной рваческим материализмом и патологическим эгоизмом было явно недостаточно…

________________________________________________________________
Copyright © 2006 Viktor Finkel

Не пропусти другие интересные статьи, подпишись:

Кругозор в Facebook

Комментарии

Оставлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
Войдите в систему используя свою учетную запись на сайте:
Email: Пароль:

напомнить пароль

Регистрация
Вы можете авторизироваться при помощи аккаунта Facebook
фото

Елена Шапельникова (Израиль)   18.02.2012 12:38

Первые три  главы  прекрасны. У вас такой изумительный  язык! Он настраивает на булгаковский лад.  Но вдруг переплетение мистического с реальным в подаче событий внезапно прерывается. И начинается новый, довольно поучительный, но далеко не такой  же интересный рассказ. Обидно. Потому что читать вас всегда очень интересно.
  - 0   - 0

КОММЕНТАРИЙ ЧИТАТЕЛЯ

В Украине хватит убивать!

В Украине хватит убивать!

 

Опрос месяца

Как вы относитесь к личности нового - шестого - президента Украины Владимира Зеленского?

СтасВалерияЖурналBiblio-Globus.USA

БЛОГИ

20 Мая 2019

Мустафа ЭДИЛЬБИЕВ Мустафа ЭДИЛЬБИЕВ:

НЕПРОТИВЛЕНИЕ ЗЛУ НАСИЛИЕМ

Хвалённый всеми «поборниками» демократии, прав и свобод пресловутые Ельцин и ельцинский период можно смело сравнить с постверсальским периодом Адольфа Гитлера, который ознаменовался укреплением фашистского режима в Германии и подготовкой ко второй мировой войне Именно при Ельцине всё ещё находившиеся в полулегальном положении чекисты начали подготовку к своей сегодняшней легализации. Русский неофашизм бросил свой первый вызов цивилизованному мировому сообществу после крушения сталинской империи зла при Ельцине. Забегая вперёд, можно уверенно сказать, что коммендация власти Ельциным именно подполковнику КГБ Путину, а никому другому, тоже было не спонтанным или случайным явлением, а закономерным процессом укрепления ФСБ-фашизма в России.…

19 Мая 2019

Яков ФРЕЙДИН Яков ФРЕЙДИН:

Степени Отдаления

Занимательные заметки о встречах, которых не было, со знаменитыми людьми, которые были.

16 Мая 2019

Виталий Цебрий Виталий Цебрий:

Украина затаила дыхание. Час "Х"! Доживем до понедельника?

Украинцы дыхание уже "затаивали" за последние недели многократно. То выборы, то дебаты... Наконец вот с инаугурацией определилось: понедельник 20 мая...

Больше мнений