обычная версиямобильная версия
подписка

независимое международное интернет-издание

Кругозор интернет-журнал
Держись заглавья, Кругозор, всем расширяя кругозор. Наум Коржавин.
← Все видео

Запрети себе хмуриться

ДИАЛОГ

Краток он был: "Расстанемся.
Мне надоело ссориться.
Видишь, мы не срастаемся,
Я не хочу бессонницы".

"Знаешь, - сказала, - правило,
Я ведь не горделивая
И не хочу быть правою,
Просто хочу - счастливою.

Только представь: мы порознь -
Словно осиротелые.
Жизнь, говорят, как полосы,
Правда, чуть тоньше - белые.

Спринтерская дистанция
И рюкзаки заплечные.
Жизнь - это та же станция,
Только всегда - конечная.

В поезде грязном ехала,
Верхними плача полками.
Жизнь, говорят, как зеркало
С маленькими осколками.

Тысячу селфи сфоткала,
Каждому веря встречному.
Жизнь, говорят, короткая.
Так и любовь не вечная.

В общем, сюжет эпический,
Оба покрыты стигмами.
Жизнь - преферанс классический,
Но мизера не сыграны.

Было мое решение -
Гостем пришла непрошеным.
Жизнь, говорят, движение,
Да тормоза изношены.

Помню советы мамины,
Помню ее девичники.
Жизнь, говорят, экзамены,
Да, вот, не все - отличники.

Ближе к сорокалетию -
Море - уже не лужица.
Жизнь, говорят, комедия,
Но с переходом - в ужасы.

Наше прикосновение
Склеило биографии.
Жизнь, говорят, мгновение
Глянцевой фотографии.

Слушал ее внимательно,
Тема неиссякаема.
После сказал мечтательно:
"Знаешь, что, Николаевна, -

Так и назвал, по отчеству, -
Слишком заметна трещина.
Жизнь - это одиночество...
Даже - с любимой женщиной".

ЕСЛИ ПЛОХО

Если плохо - пиши об этом,
стало хуже - пиши об этом,
за окном зима - играй лето,
так уходит боль.
Если плохо - придумай счастье,
стало хуже - придумай счастье,
нацепи, как браслет, на запястье
нарисованную любовь.

Если больно - рисуй об этом,
стало хуже - рисуй об этом,
темноту заливай светом,
и настанет день.
Если больно - танцуй радость,
стало хуже - танцуй радость,
сшей платок из цветастых радуг
и на плечи надень.

Душат слёзы - смотри в небо,
стало хуже - всмотрись в небо,
там такие порой забавные
облака.
Душат слёзы - запей смехом,
стало хуже - запей смехом,
пусть разносится он эхом
и плывет, как река.

Если страшно - так пой об этом,
стало хуже - так пой об этом,
только первые полкуплета
нелегко сложить.
Если страшно - играй смелость,
стало хуже - играй смелость,
это просто пришла зрелость
и хочет жить.

Если пусто - иди на площадь,
стало хуже - иди на площадь,
там бывает гораздо проще
встречать рассвет.
В пустоту заливай удачу,
смейся, если не хватит плача,
не бывает простой задачи,
но бывает ответ.

А потом напиши повесть,
расскажи, как один поезд,
заблудившись, летел в пропасть
и не видел земли.
Не поверят, сравняют с пылью,
скажут: "Нету такой были".
Только знаешь ты: это крылья
слишком больно росли.

КРЫЛЬЯ С ЧЕРДАКА

Он нереальным был, как наваждение,
Вошел, швырнул на вешалку пиджак,
А для нее - еще одно падение
И брошенные крылья на чердак.

Он с нею стал большим руководителем:
Всё могут дураки и короли,
А для нее - остался праздным зрителем
С попкорном и экраном в полземли.

Он стал героем лучшего сценария,
Он взглядом прожигает, как огнём,
А для нее - еще одна авария
С разломанным на "до" и "после" днём.

Он на свое пятидесятилетие
Слетал к луне, ступил ногой на Марс,
А для нее он - личная трагедия,
Перетекающая плавно в трагифарс.

Ему медаль повесили за мужество,
Вино - рекой, фонтаны из речей,
А для нее - ненужное замужество,
Которое закончилось ничем.

В коллекции его - трофеев множество,
Вновь награждён счастливый юбиляр,
А для нее он даже не ничтожество,
А просто заурядный экземпляр.

О нем мечтают девушки и женщины -
Он сильный, стильный и совсем простой,
А для нее - им столько наобещано,
Что хватит на трехтомник "Л. Толстой".

Он с каждой новой - метит территорию,
Как дальнобойщик, запасаясь впрок,
А для нее - банальная история,
Очередной  непройденный урок.

Он ей звонит, он хочет примирения,
Он ключ хранит от старого замка,
А для нее - свободное парение
На крыльях, что достала с чердака.

МЕНЯ ПРИГЛАСИЛ НА СВИДАНИЕ ДОЖДЬ

Меня пригласил на свидание дождь,
пока не закончилось лето.
"В шестнадцать ноль-ноль буду ждать. Не придешь -
сама пожалеешь об этом".
Надетые туфельки из васильков,
а из одуванчиков - платье,
счастливая очень, под стук каблучков
к дождю торопилась в объятья.
В шестнадцать ноль-ноль пунктуально пришел
с оранжевым солнцем на пару.
Сказал: "Ты красива, с тобой хорошо",
пел песни свои под гитару.
Я зонтик раскрыла (шёл облачный фронт),
дождь обнял, шепнул: "Что с тобою?
Не бойся промокнуть. Зачем тебе зонт?
Тебя от себя я укрою".
В семнадцать ноль-ноль ливанул из ведра,
ушел, хлопнув дверью калитки.
Проплакала вечер и ночь, до утра,
и вымокло платье до нитки.

Потом приглашал на свидание снег,
я белую шубку надела,
был ужин - весь в белом и белый ночлег,
озябшее белое тело.
Я помнила дождь, я взяла теплый плед,
прижалась спиной к батарее,
а снег засмеялся: "Мне тысячи лет,
тебя я собою согрею".
Проснулась. Растаял бесследно, как сон,
как будто и не был на свете.

И тут появился решительно он -
попутный порывистый ветер.
Я помнила дождь и растаявший снег,
смущалась, мне было неловко,
но ветер сказал: "Что ж я, не человек?", -
на мне разрывая ветровку.

Очнулась наутро, был временный штиль,
он гладил мне волосы нежно.
Сгорая, дымился бумажный фитиль,
я плавала в море безбрежном.

Мне крылья свои обещало отдать
пушистое облако-птица.
"Не бойся, я буду тебя охранять", -
сказало, блеснув на реснице.
Я помнила дождь, шквальный ветер и снег,
туман и замёрзшие лужи.

Потом листопад поселился "навек",
но он оказался ненужен.
Пьянея, бродили по скверам ночным,
он скинул наряд в ритме вальса,
я вырвалась и улетела, как дым,
когда он сказал: "Раздевайся".

Теперь я другая, мой выброшен зонт,
босая, бегу я по лужам,
не кутаюсь в плед в самый зимний сезон...
Но стынет сегодняшний ужин,
ветровка валяется на чердаке,
нет ветра при лётной погоде.
А облако... Облако - снег на руке,
растает и снова приходит.

МУЖЧИНА ИЗ КОНДИТЕРСКОЙ

Она с ним познакомилась в кондитерской,
Зашла погреться, до костей продрогшая.
В Москве шёл дождь холодный, мелкий, Питерский,
Висело небо, как асфальт, промокшее.

Она спросила: "Вам варенье нравится?"
И посмотрела снизу вопросительно.
Он повернулся и сказал: "Красавица!
К чему варенье? Вы обворожительны!"

Случилось это в октябре, двадцатого.
Она открыла дверь своей обители,
Спросила: "Кто Вам ближе: Блок, Ахматова?"
 - Как Вам сказать? Да оба - на любителя.

Глотали чай с горячим, свежим бубликом
В ее жилище с красными геранями.
Она в руках вертела кубик Рубика,
Он как-то сам собрался всеми гранями.

Воскликнул он: "Какая же Вы душечка,
К тому же, и умна, и терпеливая!"
Она - в ответ: "Откушайте ватрушечку.
Сегодня, я, как никогда, счастливая".

Какой интеллигентный, в чём-то родственный,
Не то, что Фёдор с грубою щетиной -
Там был роман, сугубо производственный,
А этот - гладко выбритый мужчина.

- Я чувствую, - сказал он, - мы в гармонии.
Мой свитер шерстяной чего-то колется.

Она ему: "Ну, что за церемонии?
Я тоже рада с Вами познакомиться".

Он завалил ее на раскладушечку.
Она шептала сбившимся дыханием:
- Теперь мы вместе будем, правда, душечка?
… Он встал, сказал: "Спасибо за компанию",

Оделся, дверь прикрыл, ушел по Питерской.
А Федору с трехдневною щетиною
Она сказала: "Я вчера в кондитерской
С интеллигентным встретилась мужчиною,

Не то, что ты - простая деревенщина".
Он посмотрел в глаза ее тоскливые:
 - Ты в зеркало взгляни, дурная женщина.
Ну, разве ж ты похожа на счастливую?

И завалил ее на стол обеденный,
Колол лицо трехдневною щетиною.
… Ватрушка сотрясалась, недоедена,
И бублик, чуть надкусанный мужчиною.

***

Они, когда ругались, переходили на "Вы".
Так было легче обоим.
Она - из дворянской семьи, с берегов Невы,
С детства Бродского читала запоем.
Она знала наизусть всех классиков
И могла говорить о них бесконечно,
А он стирал стихи свои ластиком
И по новой писал их в книжке библиотечной.

Она красила ресницы ленинградской тушью
И пила кофе с французским шоколадом,
А он удивлялся: почему с таким равнодушием
Она скользит по нему невидящим взглядом?

Она вечерами гуляла с собакой в парке,
А он, как раз, в это время проходил мимо
И видел, как она исчезала в широкой арке,
И это было невыносимо.

Он поднимал голову, а там, на шестом этаже
Загоралось окно, второе слева.
И словно в киношном монтаже,
Появлялся профиль его королевы.

Он стоял под её окнами,
Мечтая взлететь на её этаж шестой.
Но его очки с толстыми стёклами
Так нелепы рядом с ее красотой.

Он придумывал способы заговорить с ней,
Но так, чтобы наверняка.
Лучше, наверное, вечером, при свете фонарей,
И представить, что это свет их ночника.

Он снова писал стихи и стирал их,
Он думал: а вдруг, ей не понравится?
Он видел, как сходит улыбка с губ ее алых,
Но она и без улыбки - красавица.

Тот вечер был ветреным и дождливым,
Тени от фонарей расплывались в тумане.
Он пришел к её арке таким счастливым:
Стихи, написанные для неё - в кармане.

Он подойдет и скажет: это для Вас,
И протянет ей свою книжку.
Она посмотрит на него анфас
И скажет: какой же Вы чудный мальчишка.

Потом всю ночь будет читать его стихи,
А наутро выйдет из дома. Нет, ему не приснилось,
Он узнал ее лёгкие духи -
Это она специально для него надушилась.

Она возьмет его за руку и приведет к себе.
"Это мой муж", - скажет она родителям,
И станет главной в его судьбе
Женщиной и первым зрителем.

… В тот дождливый вечер, когда он стоял у арки,
И по толстым стёклам очков стекали капли дождя,
Она гуляла с собакой в промокшем парке,
И вдруг, уже уходя,

Повернулась. Его накрыло горячей волной.
(За один ее взгляд - он уже благодарный).
Она сказала: "Я буду Вашей женой,
Но Ваши стихи - бездарны".

ШОКОЛАД

Запастись на неделю фруктами с шоколадом,
Вырвать с корнем компьютерно-телефонный провод,
Написать стихи не ручкой - губной помадой
На стекле, за которым ночь - для хандры не повод.

В этом зеркале в ванной, с которым встречаешь осень,
Ты вполне еще ничего, хоть давно не тридцать,
Ты одежды можешь у самого входа сбросить,
Ты давно не держишь в руке хрупкую синицу.

Пусть летает в небе она с журавлями вместе,
У тебя есть крылья и вход на любую сцену.
Отличишь ты от правды - ложь, а любовь - от лести
И не сделаешь, что не хочешь. Ты знаешь цену

И себе, и чужим словам. Ты умеешь слушать,
Ты сама выбираешь, какую любить работу.
Ты не будешь влезать в чужую судьбу и душу,
Ты загадочно улыбаясь, смотришь с фото.

Ты умелым движеньем ресниц можешь стать гранд-дамой.
Ты вполне допускаешь: мужчина бывает слабым,
А сама не бываешь капризной, пустой, упрямой
И спокойно уступишь всё дуракам и бабам.

У тебя есть сын или дочь - это сильный козырь,
Ты оценишь слово простое негромкой песни,
У тебя не бывает психоза и токсикоза,
Ты умеешь любить мужчину без всяких "если".

Нет ни принцев, ни белых коней - ты про это знаешь,
Ты на парус смотришь только, как на картину,
И того, кто ушел, ты ни словом не проклинаешь,
Говоришь "спасибо, что был и такой мужчина".

Ты не ждешь короля, и, конечно, не ждешь валета,
Пусть они остаются в сказке, принцессы - тоже,
Ты не бьешь посуду, когда не найдешь ответа
И уже не боишься ни лет, ни морщин на коже.

Ты спокойно смотришь на свой, далеко "невозраст",
Что не двадцать, не двадцать пять - даже очень рада.
Ты давно поняла, что любить никогда не поздно,
И любовь - в тебе, а не в том, кто проснулся рядом.

Так что, можешь съесть тонны две шоколада,
Поболтать о чем-то глупом с пустой подружкой
И накрасить губы алой губной помадой,
А потом впечатать лицо - привычно - в подушку.

СКРИПАЧ
Часть первая

Сергей Сергеевич Сергеев
жил на четвертом этаже,
любил певицу Пелагею
и повозиться в гараже.

Владел Сергеев "Жигулями"
восьмидесятых, цвета беж.
Зарплату получал рублями
и не стремился за рубеж.

Смотрел Малахова на Первом,
мог подкрутить любой кронштейн,
но действовал ему на нервы
сосед за стенкой Лев Брунштейн.

Сосед весь день играл на скрипке,
звучал Вивальди в Вешняках.
А сам сосед - невзрачный, хлипкий,
в дурацких выпуклых очках.

Сергей Сергеевич Сергеев
желал в то утро много пить.
В радиоточке Пелагея
кричала: "Любо, братцы, жить".

Вчера опять была суббота,
Сергеев с Ваней в бане был,
у них традиция: охота,
парилка, выпил, закусил.

Короче, был с утра стопарик,
а в голове - девятый вал,
да тут еще сосед-очкарик
за стенкой скрипке струны рвал.

Сергей Сергеевич Сергеев
надел спортивные штаны,
включил погромче Пелагею,
хотя хотелось тишины,

достал заначку - сигаретку,
гудела тупо голова,
пошел на лестничную клетку
и позвонил в квартиру Льва.

"Ну, почему я должен слушать,
какого, - думал он, - рожна
смычком своим он пилит душу?
А мне душа моя нужна".

За дверью замолчала скрипка,
и заскрипели башмаки,
сосед Сергеева с улыбкой
открыл фамильные замки.

- Сергей Сергеевич, как кстати,
уже и завтракать пора.
Простите, встретил Вас в халате,
играю, видите ль, с утра.

Побаловать невредно тело,
не всё ж пиликать за деньгу.
- Подумаешь! Большое дело!
Я тоже так сыграть могу, -

сказал Сергеев Льву Брунштейну.
Тот снял огромные очки.
- Увольте, скрипка, да с портвейном, -
у Льва расширились зрачки, -

вот, я играю на концертах,
от "Альберт-холла" до "Кремля".
И публика моя - доценты,
артисты и учителя.

Я сорок лет живу со скрипкой,
в моей обители нет дам.
… Прошу к столу, салями с рыбкой.
А может, выпьем по сто грамм?

Скрипач налил. Сергеев выпил,
салями с рыбкой закусил.
- Мне в пятом классе дали вымпел
за то, что лобзиком пилил, -

признался выпивший Сергеев, -
и я уверен, что смогу
играть, как ты, для богатеев
и тоже зашибать деньгу.

Скрипач шепнул: "Сия вещица
в бой поведет хоть целый полк.
Играть Вы можете учиться,
но вряд ли будет в этом толк".

Сергеев снова выпил. "Спорим,
сыграю. Я ж не дурачок".
Ответил Лев: "Конечно, сорри,
вот - скрипка, вот - ее смычок.

Желаю, друг мой, вдохновенья".
Сергей взял в руки инструмент,
взмахнул смычком…. Всего мгновенье -
и вдруг звучит дивертисмент.

Старик Брунштейн застыл в испуге
очки вспотели, взмок кулон.
- Откуда Вам знакомы фуги,
откуда знаете канон?

Сергей молчал, звучала скрипка
на все большие Вешняки.
На вилке содрогнулась рыбка
и выскользнула из руки

вконец сдуревшего Брунштейна,
он за мгновенье поседел,
налил себе стакан портвейна
и выпил залпом. И осел.

… Сергеев спал всю ночь с улыбкой,
он наигравшись, лёг без сил.
А Лев Брунштейн, забросив скрипку,
на кухне лобзиком пилил.

Часть вторая

Наутро было очень скверно
во рту Брунштейна-скрипача,
подумал Лев, что он, наверно,
вчера напился сгоряча.

Он долго думал эту думу,
душ принял, глубоко вздыхал
и вдруг, средь городского шума,
он звуки скрипки услыхал.

Как хищник, брошенный в вольере,
оцепенел скрипач Брунштейн.
(Стакан блеснул на шифоньере,
и в нем - не выпитый портвейн).

Скрипач невольно содрогнулся -
припомнив страшное "вчера",
как мог, бессильно улыбнулся
привстал с персидского ковра,

включил погромче телевизор,
там, среди сотен передач -
приём с фаянсовым сервизом,
и очень неплохой скрипач.

Брунштейн вгляделся близоруко:
- Должно быть, это колдовство!
О, Боже мой, какая мука!
Узнал соседа своего.

Сергей Сергеевич Сергеев
сыграл Вивальди и всплакнул,
(быть может, вспомнил Пелагею)
и зубом золотым сверкнул.

Потом пошли большие титры:
Брунштейн - Нью-Йорк, "Карнеги-холл",
и дирижерские пюпитры,
и позолоченный чехол.

Брунштейн щипнул себя… не больно
(ему, бесспорно, нужен врач)
и закричал в экран невольно:
- Я - Лев Брунштейн, я есть скрипач,

а этот - пьянь и проходимец,
Сергей Сергеев, Вешняки,
я - всеми признанный любимец.
В такт напрягались желваки.

Но пересох в его гортани
истошный крик больной души.
Концерт окончен. На экране - 
"Спокойной ночи, малыши".

Отец когда-то, по загривку
лупася отрока, кричал:
- Вот, будешь пить, забросишь скрипку,
съедят кошмары по ночам.

… В поту холодном и бредовом
скрипач проснулся слаб и хвор,
надел большой халат махровый
и выглянул в окно, во двор.

Там, за дубовыми ветвями,
Сергей Сергеев - чист и свеж -
лежал себе под Жигулями
восьмидесятых, цвета "беж".

СТРОКИ

К чему эти строчки - рифмованный стук колёс?
Прозой, конечно, проще. Так в чём подвох?
Она себя ловит на том, что простой вопрос,
Словно предъявленный счёт, застаёт врасплох.

Но счёт не приносят. Куда-то пропал официант.
Из кухни с громом посуды вползает гарь.
Она же рифмует, один за другим, еще вариант,
Эти слова и буквы - ее инвентарь.

А снизу уже поднимают пожарный кран,
Чья-то судьба повисла на волоске.
Она научилась ставить защитный экран
Между собой и тем, что мешает строке.

Стоны пожарных сирен - тот ещё звукоряд!
Рушатся балки, огонь стоит на пути.
А строчки, проклятые строчки, ей говорят:
- Не торопись, ты успеешь еще уйти.

Крики пожарных, ухает вниз потолок.
Вроде, она была на втором этаже.
- Ты задержи дыханье, не страшен смог.
Она и не дышит, ей нечем дышать уже.

И это неважно - рифмой стучатся слова,
И кажется: эти уж, точно, наверняка,
А то, что бумага сгорела, так есть голова.
И тянется к ней горячей рукой строка:

- Успеем еще, допишешь, тогда пойдём,
Мне не впервой, я знаю, куда идти.
Стены горят, уже полыхает дом,
И ничего не видно….или почти.

Вроде, тоннель. Да нет же. И рано ещё.
Она же читала в книжках, что это - фигня.
Вот, кто-то ее накрывает большим плащом
И говорит: "Не бойся, держись за меня".

Строки (им всё равно) продолжают терзать,
Пена и шум воды - опять звукоряд.
Что же в сухом остатке? В клетку тетрадь.
Чуть подпалилась? Они ж, говорят, не горят.

Голос звучит: "Всё равно, оплатите счёт".
Ты ни при чём - это строки тянули вниз.
Значит, они тебя вывели. Как насчёт
Того, что они - "проклятые"? Ты извинись.

Она извинилась. Так легче взлетается ввысь.
Зато она знает, что строчки ее - не в счёт,
И вывел не тот, кто шептал: "Не торопись",
А тот, кто накрыл тяжёлым своим плащом.

Теперь она точно знает: любовь - в руке,
Предъявленный счёт - не самый жестокий урок,
И смысл того, что сказано - не в строке,
А в том, что обычно читается между строк.

В ГОРОДЕ БОСТОНЕ

Ты дошла до ближайшей кофейни в городе Бостоне
И сидишь у окна, допивая второй капучино.
А напротив - отель, где помятые теплые простыни
И у входа - девчонка и очень солидный мужчина.

Ветер мечется раненой птицей по узенькой улице.
Небо серое, словно сейчас опрокинется
И прольется дождем. А они, расставаясь, целуются,
Покидая друг друга и номер уютной гостиницы.

Он - в такси, а она, прикрываясь чуть поднятым воротом,
Переулками спящими выйдет к автобусной станции
И поедет туда, где кастрюли и темная комната -
Света нет - не оплачен. Бумажкою смятой - квитанция.

У нее - ничего. Только чистое старое платьице,
Он не знает, что в доме ее нет даже простыни.
Ну, и что, что встречаются в тихом отеле по пятницам?
Так ведь он здесь проездом, в ее замечательном Бостоне.

Ты сидишь, выпив кофе, напротив - чужая гостиница.
Ты в тепле, твое тело - в красивом и легком пуловере.
А она доживает до пятницы - встречи с гостинцами.
Он проездом и в жизни ее, и в гостиничном номере.

ВЕЗУЧАЯ

Я падала, как небо в сумерки,
Меня сшивали из кусков.
Хватало боли и изюминки,
И, если надо, кулаков.

Я разбивала лоб с коленями,
Любовь теряла, жгла мосты,
Ползла бетонными ступенями
И вниз летела с высоты.

Меня подхватывало, пёрышко,
И в океан несло волной.
Была я нищей, словно Золушка,
И принц мне изменял с другой.

Бросали мне канаты помощи,
Меня бросало в смех и дрожь,
Меня бросали темной полночью
И к горлу приставляли нож.

Мне столько раз слова аукались,
И каждый страшен был уход.
А бабы за спиной шушукались:
- Вот сука, как же ей везёт.

ВОТ, ТОГДА ЗАЖИВЁМ

Скоро весна. Вот, тогда заживём -
Купим корову, посадим картошку,
Новым бревном подопрём старый дом,
Ваенги песню споём под гармошку.

Будем к соседям ходить на блины,
Церкву достроим и скинем тулупы,
Нам - сапоги да простые штаны,
Что еще надо нам? Хлеба да супа.
Лето придёт. Вот, тогда заживём,
Ягоды - из лесу, поле ромашек,
Свёклу посадим, моркву в чернозём,
Будем наливку глотать из рюмашек,

Тех, что привёз в девяностом сынок,
Больно он занят, но часто звонит нам,
Как-то подарок прислал нам - брелок,
Он там начальником, в банке кредитном.

Осень приходит - готовься к зиме,
Банки с грибами, соленья в подвале.
И ничего, что дороги - в говне,
Деды, вон, жизни за нас отдавали.

Всё у нас есть, мы еще на плаву,
Вон, как красивы закаты на речке!
Домик протопим и скосим траву
И запасёмся дровами для печки.

Скоро зима. Надо баньку топить
И подлатать малость будку собачью.
К Новому году - гирлянду купить,
Видели как-то в одной передаче.

Пусть говорят: таковы времена,
Мухи летают у нас, не ракеты.
Так и живем. Нам зима, как война,
Вот, победим и всегда будет лето.

Выдержать зиму бы эту вдвоём,
Как-то прокормимся хлебом с картошкой.
Скоро весна. Вот, тогда заживем.
Ваенги песню споём под гармошку.

ЯГОДКА

Двадцать второй апрель,
Быстрый, как электричка.
Он распахнул постель:
- Рядом ложись, певичка.

Думала, что роман -
Сцена, цветы, гастроли.
Душный вагон, стакан,
Дырки в пальто от моли.

Двадцать девятый май -
Рамка от вернисажа.
Аннушка и трамвай
Ей ни о чём не скажут.

Слышала: где-то там
Райдеры, гонорары.
Здесь же, по всем фронтам -
Водочным перегаром.

Тридцать второй январь -
Зеркало врёт безбожно.
Улица. Ночь. Фонарь
Станции придорожной.

Верила, что придет
Сильный, ее масштаба.
Был неудачным год -
Боль. Передоз. Рехабы.

Тридцать восьмой июнь.
Сволочь, как все мужчины.
- Слушай, подруга, плюнь,
Нам не нужны морщины.

- Голову не морочь,
Стану еще шикарной.
Сына рожу и дочь,
И рассчитаюсь с кармой.

Август. Ей сорок пять.
Замуж никто не просит.
Не золотится прядь,
А серебрится проседь.

Хит под фанеру спет,
Выцвела позолота.
И на подошве - след
Ягодки... из компота.

ДОРОГИЕ ЧИТАТЕЛИ!

ВЫШЛИ НОВЫЕ КНИГИ ВАЛЕРИИ КОРЕННОЙ, КОТОРЫЕ МОЖНО ПРИОБРЕСТИ ПО УКАЗАННЫМ ГИПЕРССЫЛКАМ:

Роман "Завтра была любовь" - https://www.amazon.com/Zavtra-lubov-Russian-Valeriya-Korennaya/dp/1517107830/ref=sr_1_1?ie=UTF8&qid=1472839906&sr=8-1&keywords=valeriya+korennaya

Сборник стихов "Крылья с чердака",

ВАЛЕРИЯ КОРЕННАЯ В ТЕЛЕПРОГРАММЕ "В НЬЮ-ЙОРКЕ С ВИКТОРОМ ТОПАЛЛЕРОМ"

 
Стихи о любви

 

Опрос месяца

Насколько опасен пример Украины для путинского режима?

СтасВалерияЖурналBiblio-Globus.USA